Сергей Галактионов – Карантин (страница 4)

Это было враньё, но Варфоломей расцвёл. Оказалось, что новые адепты были редкостью — последний пришёл полтора года назад и сбежал через неделю, когда узнал про ритуал посвящения.

— Ритуал? — осторожно спросил Илья.

— Яма! — торжественно объявил Варфоломей. — Три часа в Яме Перерождения!

Яма Перерождения находилась за пнём. Это была самая обычная яма глубиной по грудь, заполненная прелыми листьями, гнилыми овощами и чем-то, что подозрительно напоминало компост. От ямы шёл запах, при котором мастерская Гаврила показалась бы парфюмерной лавкой.

Илья посмотрел в яму. Яма посмотрела в Илью.

— Три часа? — переспросил он.

— Три часа. Повторяя мантру: «Гниение есть обновление, распад есть рост, тлен есть жизнь, и Корень примет всех».

Илья залез в яму.

Три часа он сидел по грудь в гниющей биомассе, повторяя мантру, задыхаясь от вони и борясь с рвотными позывами. Варфоломей стоял над ним с блаженной улыбкой. Двое других адептов — Хромой Мельник, который действительно хромал, и вдова Нечаиха, скрюченная старушка с клюкой — подбрасывали в яму свежие листья и пели гимн, состоящий из одного слова «гни-и-и-ёт», растянутого до бесконечности.

Когда Илья вылез, он был официальным адептом Гнилого Корня. Он также был покрыт слизью, вонял на три квартала и дал себе ещё одну клятву, что никогда — на этот раз точно никогда — не будет делать ничего подобного.

Но маскировка работала.

На следующий день к нему подошёл сосед-бондарь, который обычно был приветлив, и спросил:

— Слышь, Илья, а правда, что ты в секту эту... в Гнилой Корень?

— Корень гниёт, но дух его крепок! — провозгласил Илья, вскидывая руки. — Тлен есть обновление! Ты тоже чувствуешь зов Корня, брат?

— Нет-нет-нет, — бондарь попятился. — Свет тебе. Удачи с... с корнем.

Илья улыбнулся. Бондарь ушёл. Работает.

Он начал применять маскировку системно. Когда кто-то упоминал «паровой двигатель» — падал на колени и причитал: «Пар — дыхание порчи! Лишь благословенная гниль даёт истинное тепло!» Когда на рынке торговец демонстрировал механические часы — зажмуривался и начинал бормотать мантру. Когда Ефим, молодой стражник, патрулирующий квартал, подошёл к нему с «хитрым» вопросом:

— А скажи-ка, друг, знаешь ли ты, что такое... — Ефим вытащил бумажку со шпаргалкой, прочитал по слогам, — ...э-лек-три-чес-тво?

Илья закатил глаза, затрясся и начал выкрикивать:

— Изыди! Слово из чёрной книги! Порча! Скверна! Корень гниёт, но дух его крепок!

Ефим отступил на три шага. Ефиму было двадцать лет, он был добродушен, простоват и мечтал поймать Демона Знаний, чтобы на награду жениться на Ханне, дочке кузнеца с Верхней улицы. Ханна была рыжая, полногрудая и равнодушная к Ефиму, потому что Ефим был беден. Полторы тысячи талеров решили бы проблему. Но этот парень из мастерской Гаврила — явно не демон. Просто сумасшедший сектант.

— Свет тебе, — пробормотал Ефим и ушёл, почёсывая затылок.

Маскировка, однако, создавала побочные эффекты.

Варфоломей, обрадованный энтузиазмом нового адепта, начал приглашать Илью на все собрания — два раза в неделю, у пня, при свечах. Илья вынужден был ходить, чтобы поддерживать легенду. Собрания состояли из часовых чтений «Книги Гнилого Корня» (рукописный труд Варфоломея, написанный на обрывках упаковочной бумаги нечитаемым почерком), коллективного пения гимна и подношений пню.

Кроме того, теперь к нему стали подходить другие городские юродивые — словно маяк включился. Пьяница Грышка приходил к мастерской каждое утро и требовал «благословения Корня» (то есть стакан пива). Старуха Нечаиха приносила мёртвых жуков в качестве «священных даров» и складывала их на пороге. Хромой Мельник однажды привёл козу, заявив, что коза «слышит голос Корня» и должна жить при мастерской.

Гаврил был в ярости.

— Ты что, совсем тронулся?! — орал он, выгоняя козу из мастерской. — Сначала кожи портишь, потом бельё красишь, теперь — секта?!

— Гниение есть обновление, мастер Гаврил.

— Я тебе покажу обновление! Ещё одна коза — и обновлю тебе задницу кожемялкой!

Но при всей абсурдности ситуации маскировка работала. Рита, которая продолжала свои рейды по рынку, проходила мимо Ильи с выражением брезгливого разочарования. Сектант. Чудак. Не стоит внимания. Булочница Агата, которая всё ещё помнила слово «рубль», видела, как Илья падает на колени и молится водосточной трубе, и её подозрения гасли: какой демон из развитого мира стал бы молиться водосточной трубе? Наблюдатель в тёмном плаще на площади вычеркнул Илью из блокнота.

Единственная проблема — Илья не мог быть сектантом двадцать четыре часа в сутки. По вечерам, за закрытой дверью своей клетушки, он учился.

Зубрил историю — то, что удавалось выудить из обрывков разговоров, из надписей на памятниках, из газетного листка, который выходил раз в неделю и который Илья покупал за медную монету, прикидываясь, что берёт для Гаврила. Великий Прорыв — двести лет назад, массовое появление попаданцев. Войны Прогресса — попытка попаданцев перестроить мир. Канцлер Рошфор Первый — подавил Войны Прогресса, установил Карантин. С тех пор — охота.

Он учился разжигать огонь кресалом — потратил два вечера, сбил пальцы в кровь, но научился. Научился мездрить кожу (с правильной стороны). Научился варить похлёбку, не сжигая горшок. Научился кланяться правильно — полный поклон перед дворянином, полупоклон перед купцом, кивок перед равным.

Каждый вечер он вычёркивал из памфлета пункты, которые перестали быть для него опасными:

- Пункт 2, «незнание базовых обычаев» — выучил. Зачёркнуто.

- Пункт 5, «неумение обращаться с инструментами» — научился. Зачёркнуто.

- Пункт 9, «неспособность разжечь огонь» — освоил. Зачёркнуто.

Оставались: пункт 7 (фантомные жесты — он всё ещё иногда тянулся к карману), пункт 11 (знание фактов, которые не должен знать), и самый опасный — пункт 12. «Необъяснимая тоска и растерянность».

Потому что по ночам, когда маска сектанта сползала, а маска подмастерья ещё не надевалась, Илья лежал на сене и смотрел в потолок, и думал о Москве. О своей квартире на Бауманской, с мягким диваном и двумя мониторами. О кофе из автомата на первом этаже. О маме, которая звонила каждое воскресенье и спрашивала, нашёл ли он девушку. О стендапах, дедлайнах, пулл-реквестах, всей этой бессмысленной, прекрасной, невозможно далёкой суете.

И тоска была такой плотной, что её, наверное, можно было мездрить скребком.

Глава 4. «Орден сломанных шестерёнок»

На десятый день Илья совершил ошибку, которая едва не стоила ему жизни. Вернее, он совершил правильное действие — но в неправильном месте.

Гаврил послал его в Механический квартал — отнести заказ для Ордена Механиков. Три кожаных ремня для приводных механизмов, выделанных по особому рецепту (прочные, гибкие, устойчивые к маслу). Заказ был дорогой и важный, и Гаврил предупредил:

— Отдашь мастеру Кронину лично. Не помощникам. Лично. И не глазей там. Они не любят, когда глазеют.

Механический квартал был отделён от остального города невидимой, но ощутимой границей. Воздух здесь был другим — гуще, с привкусом металла и машинного масла. Стены домов были покрыты копотью. Вместо вывесок — чертежи, нарисованные мелом прямо на камне. Вместо лавок — мастерские с открытыми воротами, за которыми лязгало, свистело и иногда взрывалось.

Штаб-квартира Ордена Механиков занимала бывший оружейный склад — длинное здание с высоченным потолком, через который были перекинуты балки, увешанные цепями, блоками и чем-то, что напоминало скелет птеродактиля из шестерёнок.

Илья вошёл и остановился.

Он думал, что готов ко всему. Он ошибался.

Посреди зала, на каменном постаменте, стоял «самолёт». Точнее — то, что Орден Механиков считал самолётом на основании допроса попаданца, который когда-то летал «Победой» и мог описать самолёт только как «ну, такая длинная штука из железа с крыльями, и сзади — огонь, ну, типа, двигатели, они дуют, и оно летит». Результат: гигантская железная туба длиной метров десять, с приклёпанными по бокам плоскими листами жести (крылья), с четырьмя огромными вентиляторами на корме и с угольной топкой внутри. Штука весила, на глаз, тонн пять. Летать она не могла. При попытке запуска вентиляторы создавали такой ветер, что сносило крыши соседних домов, а из топки валил дым, который накрывал квартал на полдня.

Рядом с «самолётом» стояла «электрическая лампа» — конструкция размером с пивную бочку. Внутри, между двумя угольными стержнями, должен был возникать электрический разряд. Принцип действия был понят из допроса попаданца-электрика (тот объяснил дуговую лампу, потому что лампу накаливания объяснить не смог — «ну, там вольфрам, тонкая проволока, в вакууме, я не знаю, как делают вакуум»). Лампа работала — секунд тридцать. Потом угольные стержни сгорали, и лампа гасла. Если не погасла — плавила стол, на котором стояла.

В углу стоял «автомобиль» — паровая телега на четырёх деревянных колёсах с железными ободьями. Котёл размером с бочку, труба, из которой капала чёрная жижа, рычаг управления, который заедал каждые три метра. Максимальная скорость — чуть быстрее пешехода. При попытке разогнаться — взрыв котла. На борту была нарисована эмблема Ордена (шестерёнка, из которой растёт дерево) и надпись: «Модель VII». Значит, шесть предыдущих моделей уже взорвались.