Сергей Галактионов – Карантин (страница 5)

И был «телеграф». Сеть пневматических труб, которая должна была доставлять сообщения через весь город за секунды. В теории. На практике трубы забивались сажей, капсулы застревали на поворотах, а сообщения приходили в среднем через два дня — голубь был быстрее. Но Орден не сдавался: на стене висела огромная схема «Телеграфа версии 2.0», в которой трубы были ещё длиннее и ещё извилистее.

Илья стоял и смотрел. И чувствовал странную, почти болезненную смесь восхищения и жалости. Эти люди пытались воссоздать технологии, имея только обрывки, огрызки, ошмётки знаний. Как если бы кто-то пытался собрать iPhone, имея только описание: «маленькая плоская коробочка, на ней картинки, и можно говорить с людьми далеко».

— Тебе чего?

Голос был резкий, нервный, с металлическим привкусом — как будто говорил человек, привыкший перекрикивать лязг молотов.

Мастер Кронин стоял перед ним. Сухой, как жердь, с узким лицом и ожогами на обеих руках — не боевыми, а рабочими, от горячего металла и пара. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с маниакальным блеском, который бывает у людей, одержимых одной идеей. Ему было около пятидесяти, но выглядел он на все семьдесят — Орден Механиков старил своих адептов быстрее, чем война.

— Кожаные ремни, — сказал Илья, протягивая свёрток. — Заказ мастера Гаврила.

Кронин выхватил свёрток, размотал, пощупал кожу, попробовал на разрыв.

— Сойдёт, — буркнул он. — Скажи Гаврилу, следующую партию — потолще. Эти порвутся через месяц.

— Скажу.

Илья хотел уйти. Нужно было уйти. Гаврил сказал — не глазей. Но ноги не двигались. Он смотрел на «самолёт», на «лампу», на «телеграф», и в голове крутилась мысль, которую он не мог остановить: если бы у них был хотя бы один нормальный инженер...

— Я сказал — сойдёт, — повторил Кронин, заметив, что посыльный не уходит. — Чего встал?

— Просто... впечатляет, — сказал Илья, кивнув на «самолёт». — Это что, летает?

— Пока нет. Но полетит, — Кронин подобрался, как кот перед прыжком. — Это вопрос подъёмной силы. Нам нужно больше вентиляторов и больше угля.

Не нужно вам больше вентиляторов, подумал Илья. Вам нужна аэродинамика. Вам нужен профиль крыла. Вам нужно понять, что подъёмная сила создаётся не «дутьём сзади», а разницей давления над и под крылом. Но он не мог этого сказать. Не имел права. И, честно говоря, не был уверен, что помнит детали — научпоп на «Ютубе» это одно, а реальный расчёт профиля крыла — совсем другое.

— Впечатляет, — повторил он и повернулся к выходу.

И тут случилось.

На верстаке у стены что-то грохнуло. Один из подмастерьев Кронина уронил тяжёлую деталь — шестерню размером с тарелку. Деталь покатилась по полу, и Илья рефлекторно нагнулся, чтобы поднять. И, нагнувшись, рефлекторно — совершенно автоматически, как делал тысячу раз в день в прошлой жизни — поправил очки на переносице.

Которых не было.

Указательный и большой палец коснулись переносицы, сдвинули невидимую дужку вверх, и опустились. Жест длился полсекунды. Жест, который Илья совершал с четырнадцати лет, когда ему впервые прописали очки. Жест, от которого он не мог избавиться, хотя в этом теле зрение было идеальным.

Фантомный жест.

Пункт 7 памфлета.

Кронин не видел — он уже повернулся к верстаку. Подмастерья не видели — они подбирали шестерню. Но кое-кто видел.

Из-за «самолёта» вышла женщина.

Она была молода — лет двадцать пять — и выглядела так, словно её собрали из деталей Ордена: жёсткая, угловатая, с короткими тёмными волосами и руками, перепачканными машинным маслом. На ней был рабочий фартук поверх мужской рубахи, а на поясе — набор инструментов, каждый из которых выглядел как оружие. Глаза — серые, холодные, оценивающие.

Ульрика. Правая рука Кронина. Единственная женщина-инженер в Ордене.

Она стояла и смотрела на Илью. Не на его лицо — на его руку. На пальцы, которые только что поправили несуществующие очки.

Их глаза встретились. Ульрика не улыбнулась. Не нахмурилась. Она просто наклонила голову чуть набок — как собака, услышавшая незнакомый звук — и запомнила. Лицо, жест, контекст.

— Свет вам, — сказал Илья и вышел.

На улице он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы.

Фантомный жест. Он контролировал руку, которая тянулась к телефону. Контролировал рот, который хотел сказать «добрый день». Контролировал брови, которые хотели подняться при виде лошади. Но не контролировал очки. Привычку, настолько вросшую в тело, что она стала частью нервной системы.

Ульрика видела. И Ульрика — не булочница Агата. Агата стучит из жадности и скуки. Ульрика — из расчёта. Она не побежит в Карантинную службу. Она не заинтересована в полутора тысячах талеров. Ей нужен не арест. Ей нужен консультант.

И это, подумал Илья, может быть даже опаснее.

Глава 5. «Инспектор»

Инспектор прибыл на рассвете двенадцатого дня.

Илья узнал об этом от Гаврила, который ввалился в мастерскую с выражением лица, какое бывает у человека, увидевшего крысу в супе.

— Шварц приехал, — сказал Гаврил и сплюнул. — Квартальная проверка. Всем быть на площади к третьему удару колокола. Без исключений.

— Шварц?

— Инспектор Карантинной службы. Доминик Шварц. — Гаврил покосился на Илью. — Ты его не знаешь?

— Я же с юга...

— Ну да. С юга. — Гаврил помолчал. — Слушай, парень. Я тебе советов обычно не даю, потому что ты всё равно делаешь по-своему. Но сейчас скажу: на проверке молчи. Не выпендривайся. Не корчи из себя умного. И, ради всех Светочей, не молись водосточным трубам. Шварц — не Ефим. Его этим не проведёшь.

Площадь перед ратушей. Третий удар колокола. Жители квартала выстроились рядами — человек двести, от стариков до детей. Гаврил стоял рядом с Ильёй, сопя и вытирая лоб засаленным рукавом. Рита была в толпе — Илья заметил рыжие вихры в третьем ряду. Булочница Агата стояла впереди, с выражением предвкушения на широком лице. Стражник Ефим торчал у края площади, вытянувшись по стойке «смирно» и стараясь выглядеть значительным.

Шварц вышел из ратуши в сопровождении двух человек.

Первое впечатление — спокойствие. Не показное, не натужное, а настоящее, глубокое, какое бывает у людей, которые точно знают, кто они и что делают. Высокий, худой, с аккуратно подстриженной тёмной бородкой и серыми глазами, в которых не было ни злости, ни азарта — только внимание. Ровное, постоянное, всеохватное внимание. Он смотрел на толпу, как программист смотрит на код — не ища конкретную ошибку, а чувствуя, где что-то не так.

Одет он был лучше всех в городе — тонкое серое сукно, хорошие кожаные сапоги (Илья, как подмастерье кожевника, уже мог оценить качество), серебряная застёжка на плаще в виде закрытого глаза — символ Карантинной службы.

За ним шёл первый спутник — мужчина лет сорока, серый, как пыль, незаметный, как мебель. Идеально ровная спина, идеально ровный пробор, идеально ровное лицо без единого выражения. В руках — папка с бумагами, на поясе — чернильница. Клавдий. Секретарь. Ходячий архив.

Илья смотрел на Клавдия и видел не человека — видел систему. Бюрократическую машину в человеческой оболочке. Этот человек жил ради бумажек, печатей и правильно заполненных формуляров. Этот человек не спал — он «переходил в режим ожидания». Этот человек не ел — он «обрабатывал топливный ресурс». Для Клавдия неправильно оформленный документ был большим преступлением, чем убийство. Убийство — это статья 14, параграф 3, подпункт «б». А неправильно оформленный документ — это хаос. Хаос Клавдий ненавидел больше, чем смерть.

И если Шварц был хирургом, то вторая спутница была мясником.

Грета. Палач-дознаватель Цитадели Извлечения.

Она была огромна. Не толста — именно огромна, как несущая стена здания. Широченные плечи, руки, которые могли бы согнуть подкову (и, скорее всего, сгибали — для разминки), и лицо... лицо было самым страшным. Потому что лицо было добрым. Мягким. Материнским. Круглые щёки, ямочки, тёплые карие глаза, ласковая улыбка. Голос, когда она здоровалась со стражниками у ратуши, был тихий, бархатный, обволакивающий — голос женщины, которая печёт пироги и поёт колыбельные.

Илья посмотрел на неё и почувствовал, как по спине прошёл холод. Он знал этот тип. Не из жизни — из историй, документалок, книг. Человек, который ломает не через боль, а через доверие. Который сначала кормит, поит, укутывает одеялом, а потом, когда ты расслабился, когда ты поверил, что всё будет хорошо — начинает задавать вопросы. И ты отвечаешь. Не потому что больно. А потому что она такая добрая, такая тёплая, такая понимающая, и тебе так хочется, чтобы она продолжала улыбаться...

Шварц поднялся на ступени ратуши. Толпа затихла.

— Свет вам, добрые жители Нов-Велеса, — сказал он негромко, и его голос каким-то образом был слышен до последнего ряда. — Квартальная проверка. Процедура стандартная, не займёт много времени. Прошу подходить по одному, когда назовут имя.

Клавдий начал зачитывать имена. Люди подходили к столу, за которым сидели Шварц, Клавдий и Грета. Три теста. Каждый — минуты три-четыре. Конвейер.

Илья стоял и смотрел, запоминая.

Тест первый — реакция. Шварц доставал из ящика предметы и показывал проверяемому: зеркало, компас, подзорную трубу, увеличительное стекло. Несложные технологии, которые существовали и в этом мире, — но попаданец мог выдать себя микрореакцией. Снисходительная улыбка («примитив»). Взгляд, оценивающий конструкцию («это можно улучшить»). Скука («видел и получше»). Местный житель реагировал иначе: уважение, интерес, иногда страх.