Сергей Галактионов – Карантин (страница 2)

— Гаврил? — осторожно сказал Илья, надеясь, что имя хозяина, которое он видел на вывеске мастерской из окна, было именно его.

— Нет, Канцлер Объединённых Земель! — рявкнул старик. — Конечно, Гаврил! Ты что, мозги пропил? Шевелись!

Гаврил развернулся и потопал по узкому коридору. Илья пошёл за ним, стараясь не дышать.

Мастерская располагалась на первом этаже — длинное, низкое помещение с каменным полом, заваленное инструментами, которых Илья не знал, кожами, которых Илья боялся, и чанами с жидкостями, от запаха которых у Ильи слезились глаза.

Гаврил сунул ему в руки скребок — тяжёлый, с изогнутым лезвием — и ткнул пальцем в растянутую на раме шкуру.

— Мездри. И не вздумай опять с мясной стороны скрести, как в прошлый раз.

Илья посмотрел на шкуру. На скребок. На шкуру.

Он понятия не имел, где у шкуры мясная сторона.

Он начал скрести наугад. Через тридцать секунд Гаврил заорал так, что задрожали стены:

— ДА НЕ ОТТУДА! ТЫ ЧТО, ПЕРВЫЙ ДЕНЬ НА СВЕТЕ?!

Технически — да. Именно первый.

К полудню Илья испортил две шкуры, порезал палец, опрокинул чан с зольным щёлоком (едкая жидкость разъела ему сапоги, которых у него и так была одна пара), и чуть не отравился, понюхав содержимое второго чана, который оказался мочевым раствором для дубления.

Гаврил орал непрерывно, но, к счастью, левым ухом почти ничего не слышал. Это значило, что если стоять от него слева и бормотать тихо, старик не разберёт слов. Илья использовал это трижды за утро — когда случайно сказал «блин» (такого ругательства здесь не знали), когда спросил «а где тут туалет?» (слово «туалет» вызвало бы вопросы, если бы Гаврил расслышал), и когда рефлекторно потянулся к карману за телефоном и пробормотал «чёрт, опять забыл зарядить».

После обеда — если месиво из разваренной репы и куска жилистого мяса можно было назвать обедом — Гаврил отправил его за водой. Илья впервые вышел на улицу один.

Нов-Велес открылся перед ним, как декорация к фильму, который никто не захотел бы смотреть.

Узкие улочки, мощённые неровным камнем. Деревянные дома в два-три этажа, с нависающими верхними этажами, так что улица наверху была ýже, чем внизу. Вывески — ржавые жестянки с корявыми буквами и картинками для неграмотных: сапог (сапожник), кренделёк (пекарня), молот (кузница). Запах — навоз, дым, жареный лук и что-то сладковато-гнилостное, о происхождении которого Илья решил не думать. Люди — серые, торопливые, в грубой одежде, с лицами, которые выражали одну из двух эмоций: усталость или подозрительность.

Но были и чужеродные вкрапления.

Вдоль стен домов тянулись трубы — медные, зелёные от патины, кривые, с заклёпками и подтёками припоя. Городская пневмопочта. Время от времени трубы вздрагивали, внутри что-то свистело, и из приёмного раструба на стене почтовой конторы вываливался помятый цилиндр с запиской. Система работала, но с перебоями: пока Илья стоял и смотрел, из трубы вместо цилиндра вылетел клуб сажи и чей-то башмак.

На перекрёстке стояла паровая повозка — громоздкая конструкция из железа, дерева и отчаяния, похожая на помесь телеги и локомотива. Капот был открыт, и трое мастеровых ковырялись в нутре, переругиваясь. Из трубы шёл жидкий пар.

— Давление опять падает!

— Так прокладка же! Я говорил — не суй туда кожу, ставь медь!

— Где я тебе медь возьму?! Ты знаешь, сколько медь стоит?!

Илья остановился. Ему отчаянно хотелось подойти и сказать: ребята, проблема не в прокладке, проблема в том, что ваш котёл слишком маленький для такого объёма цилиндров, нужно пересчитать соотношение...

Стоп. Он даже не инженер. Он фронтенд-разработчик. Откуда он знает про соотношение котла и цилиндров? Он не знает. Он просто знает, что знает слишком мало, чтобы знать, но слишком много, чтобы молчать. Классическая проблема человека, который всю жизнь читал «Пикабу» и смотрел научпоп на «Ютубе».

Он отвернулся от повозки и пошёл дальше. И тут увидел его.

На центральной площади, между фонтаном (неработающим, с мутной зелёной водой) и ратушей (серое каменное здание с часами, которые показывали одновременно три разных времени), стоял агрегат.

Металлический ящик. Примерно метр в высоту. С рычагами по бокам. С прорезью в верхней части. И с чем-то, что безошибочно, невозможно, абсурдно напоминало кнопку выдачи.

Кофейный автомат.

Нет. Не кофейный автомат. Что-то, что выглядело как кофейный автомат в кошмарном сне инженера. Но силуэт, пропорции, расположение элементов — всё кричало: это ловушка для тебя.

Рука потянулась к прорези.

Илья заметил движение краем глаза. На лавке напротив, в тени навеса, сидел человек в тёмном плаще с капюшоном. Он не смотрел на Илью прямо — смотрел вскользь, лениво, как человек, который наблюдает за прохожими от скуки. Но на колене у него лежал открытый блокнот, и в руке был зажат карандаш.

Наблюдатель. Ловушка-приманка.

Рука замерла в воздухе.

Илья увидел, как к агрегату подходят местные: бросают в прорезь мелкую монетку, кланяются, бормочут что-то вроде молитвы и уходят. Это был не автомат. Это был «Алтарь Бога Утренней Бодрости» — так гласила табличка на постаменте. Местный культ, выросший вокруг непонятной штуковины.

Илья медленно опустил руку. Поклонился агрегату. Пробормотал: «Свет тебе, и да пребудет... бодрость». Наблюдатель не шевельнулся.

Илья ушёл с площади на негнущихся ногах. Пот стекал по спине.

Этот город — минное поле. Каждый жест, каждое слово, каждый рефлекс может его убить.

И он один.

Глава 2. «Свет вам, и да пребудет тень»

Три дня Илья выживал методом, который в его прошлой жизни назывался «заткнись и наблюдай». В корпоративном мире это был навык, необходимый новому сотруднику, чтобы не сболтнуть лишнего на первом совещании. Здесь этот навык спасал жизнь.

Он слушал. Запоминал. Повторял.

Приветствие: «Свет вам, и да пребудет тень». Не «здравствуйте», не «добрый день», не «привет» — «Свет вам, и да пребудет тень». Полная форма. Сокращённая — «Свет вам» — допустима между знакомыми. Ответ: «И вам свет, и тень вашему дому». Илья повторял эту формулу про себя раз двести, пока она не впечаталась в мозг.

Валюта: талеры. Медные — мелочь, серебряные — основная, золотые — редкость. Один серебряный талер — примерно дневной заработок подмастерья. Буханка хлеба — три медных. Кружка пива — пять медных. Женщина на ночь — Илья не спрашивал, но по обрывкам разговоров подмастерий из соседней мастерской — от двадцати медных до серебряного, в зависимости от квартала.

Календарь: здесь не было месяцев в привычном смысле. Год делился на восемь «Циклов», каждый из которых назывался по имени одного из Восьми Светочей — полубожественных фигур местной религии. Сейчас шёл Цикл Благого Мрака, четвёртый день третьей десятицы. Илья записал это углём на стене за кроватью и зубрил каждое утро.

На четвёртый день случилась первая серьёзная ошибка.

В мастерскую пришёл клиент — толстый купец в дорогом кафтане с меховой оторочкой. Гаврил ушёл в подвал за готовым заказом, и Илья остался за прилавком один. Купец посмотрел на него оценивающе.

— Ну? — сказал купец.

— Добрый день! — сказал Илья.

Мгновение тишины. Купец прищурился.

— Что ты сказал?

Кровь отхлынула от лица. «Добрый день». Не «Свет вам». Самая базовая ошибка. Четвёртая строка памфлета: «Странная, неуместная речь».

— Я... — Илья судорожно искал выход. — У нас на юге так говорят. В Жёлтых провинциях.

— Ты из Жёлтых провинций?

— Да, — сказал Илья, потому что понятия не имел, что это за место и существует ли оно вообще.

— А-а, — протянул купец, и его лицо разгладилось. — Южане. Странный народ. Мой шурин из Жёлтых, так тот вообще ест с ножа и кланяется луне.

Гаврил вернулся с заказом, купец расплатился и ушёл. Илья простоял за прилавком ещё минуту, сжимая край столешницы побелевшими пальцами. Южанин. Он теперь южанин из Жёлтых провинций. Нужно выяснить, где это, как там говорят и что едят. Желательно до того, как кто-нибудь задаст уточняющий вопрос.

После обеда он отправился на рынок — Гаврил послал за дубильным корьём — и здесь его ждала вторая проблема.

Булочная лавка стояла на углу рыночной площади: приземистая, с вывеской в виде кренделька и с запахом свежего хлеба, от которого у Ильи скрутило желудок (репа и жилистое мясо — не самый сытный рацион). За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, широкая, как дверной проём, с мощными руками и лицом, в котором радушие было лишь тонкой оболочкой, под которой шевелилось что-то цепкое и внимательное.

— Свет вам, — сказал Илья. — Хлеб... ковригу, пожалуйста.

— Свет и вам, и тень вашему дому, — ответила женщина, выкладывая хлеб. — Три медных.

Илья полез в кошель. Достал монеты. Пересчитал. Положил на прилавок.

— Рубль сдачи не надо, — сказал он.

И замер.

Булочница замерла тоже. Её глаза — маленькие, острые, как буравчики — впились в его лицо.

— Рубль? — повторила она медленно.