Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 8)

— Фильтры на максимум, — скомандовал он. — Не поднимать визоры ни при каких обстоятельствах. Рен, это к тебе в первую очередь.

— Понял.

— Никаких контактов с биологическими поверхностями. Не трогать стены, не трогать пол, не трогать ничего, на чём есть органическая плёнка. Только через перчатки, только инструментами. Вирус покорности проникает через любой контакт с живой тканью.

— А через мёртвую? — спросил Грач.

— Здесь нет мёртвой ткани. Здесь даже камень — живой. Считайте, что весь мир заразен.

Они стояли на широкой улице — Via Triumphalis, Триумфальная дорога, если верить картографии, загруженной в тактические визоры. В мире, который не знал электричества, дорога была освещена биолюминесценцией: вкрапления в мраморных плитах мостовой светились мягким зеленовато-голубым, как фосфоресцирующий планктон в ночном океане. Свет был достаточно ярким, чтобы видеть на двадцать-тридцать метров вперёд, но за пределами этого радиуса мир тонул в багровых сумерках.

Небо было пурпурным.

Не от заката — от Схлопывания. Нормальный цвет неба в Био-Риме, по данным ранних экспедиций, был тёмно-синим, почти ультрамариновым — побочный эффект атмосферы, насыщенной биологическими аэрозолями. Теперь биоаэрозоли разлагались, и небо приобрело болезненный, воспалённый оттенок — как синяк на третий день, когда кровоподтёк расплывается и начинает отдавать в багрянец. По небу медленно ползли облака — не водяные, а мембранные, полупрозрачные, похожие на плёнки, которые натягиваются на ране.

Давид повернулся на восток.

На горизонте стоял Белый Шум.

Отсюда — с расстояния примерно в двести километров — он выглядел как стена молока. Идеально ровная, идеально белая, поднимающаяся от земли до неба без единого разрыва. Она не светилась — она была светом. Или, точнее, она была отсутствием всего остального. Там, где стоял Белый Шум, не было ни земли, ни воздуха, ни цвета, ни формы. Было ничто, которое медленно, неумолимо двигалось на запад, поедая мир квадратный километр за квадратным километром.

Давид смотрел на стену Шума, как смотрят на далёкий пожар. С уважением, без паники. Паника придёт позже, когда стена окажется ближе.

— Визуальный контроль, — сказал он. — Что мы видим?

— Улица чистая на тридцать метров вперёд, — доложил Грач, опустив ствол карабина вдоль линии движения. — За тридцатью — затопление. Уровень... чёрт. Это что, биомасса?

— Она самая.

Улица Триумфальная тянулась прямо, как стрела, — римляне строили дороги с одержимой геометрической точностью, и даже две тысячи лет биологической эволюции не изменили этой привычки. Но через тридцать метров мостовая исчезала под слоем розоватой, влажно блестящей субстанции, заполнявшей пространство между зданиями от стены до стены, от уровня мостовой примерно до середины первого этажа.

Биомасса.

Давид видел её раньше — на экранах, на снимках, в голографических реконструкциях. Вживую впечатление было другим. Не хуже и не лучше — другим. Экран не передавал движения: масса не была неподвижной. Она пульсировала — медленно, аритмично, как сердце, которое забыло правильный ритм, — и от этих пульсаций по её поверхности прокатывались лёгкие волны, блестевшие в биолюминесцентном свете.

И из неё торчали фрагменты.

Давид отвёл взгляд. Не от слабости — от практичности. Рассматривание фрагментов не приносило тактической пользы и ощутимо снижало боеспособность.

— Обходим, — скомандовал он. — Параллельная улица справа, если верить карте, должна быть выше уровнем. Грач — авангард. Зеро — арьергард. Рен — со мной, в середине.

Группа двинулась.

Параллельная улица — Via Sapientia, Дорога Мудрости, — оказалась действительно выше. Перепад уровней спасал: биомасса не добралась сюда, лишь отдельные розоватые ручейки стекали по ступеням боковых переулков, как сиропные дорожки. Давид старался не наступать на них.

Здания вокруг были мертвы. Или, вернее, умирали — медленнее, чем их обитатели, но так же необратимо.

Давид видел, как агонизирует живая архитектура. Стены домов, когда-то молочно-белые и упругие, посерели, покрылись трещинами, из которых сочилась тёмная жидкость — не кровь, но что-то функционально аналогичное. Органический камень, из которого были сложены фасады, осыпался чешуйками, обнажая внутреннюю структуру — нервные волокна, толстые, как верёвки, высохшие и ломкие. Здание слева — шестиэтажное, с колоннадой и фронтоном в виде раскрытой ладони (символ римской гильдии лекарей) — медленно, почти незаметно, оседало внутрь себя. Его несущие конструкции, живые когда-то, как мышцы, теперь не могли держать вес.

Дом справа уже рухнул. На его месте — груда органических обломков, похожая на скелет кита, выброшенного на берег. Из груды росло что-то — не то паразит, не то последняя попытка живого пластика выжить: тонкие, бледные побеги тянулись вверх, к пурпурному небу, покачиваясь, как слепые пальцы.

И среди всего этого — Несхлопнувшиеся.

Давид увидел первого на перекрёстке.

Мужчина. Высокий, худой, с кожей цвета старого золота и большими тёмными глазами, которые были открыты и абсолютно пусты. Он был одет в тогу — белую, с зелёной каймой, из паутинной ткани, которая ещё слабо мерцала. Он стоял посреди перекрёстка и делал одно и то же: протягивал руку вперёд, как будто хотел коснуться чьей-то щеки, потом рука падала, и он протягивал её снова. Снова, и снова, и снова. Раз в три секунды. Рука вверх — пауза — рука вниз. Рука вверх — пауза — рука вниз. Лицо при этом не менялось: никакого выражения, никакой эмоции. Только пустые глаза и бесконечный жест, обращённый к тому, кого больше не существовало.

Рен остановился.

— Он... он нас видит? — прошептал стажёр.

— Нет, — ответил Давид. — Он никого не видит. Он застрял.

— Застрял?

— Когда ветвь начинает Схлопываться, время в ней перестаёт быть линейным. В некоторых зонах оно зацикливается. Люди, попавшие в такую зону, бесконечно переживают один и тот же фрагмент — обычно последние несколько секунд перед гибелью. Они не живые и не мёртвые. Они — записи.

— Записи, — повторил Рен. Слово, очевидно, не помогло.

— Не смотри на них, — сказал Давид. — Когда их станет много, просто не смотри.

Их стало много через два квартала.

Женщина в дверном проёме — раз за разом прижимающая к груди свёрток (в нём ничего не было — ребёнок давно растворился, но жест остался). Двое мужчин на ступенях — один падал, другой пытался его поймать, оба откатывались в исходные позиции и начинали заново. Группа из шести-семи человек на площади, двигающихся синхронно, как будто исполняющих танец — они разбегались в стороны, замирали, собирались снова, разбегались. Паника, зациклившаяся в петлю и превратившаяся в хореографию.

Старик у фонтана. Фонтан не работал — его чаша, вырезанная из живого перламутра, треснула, и вместо воды из трещин сочилась тёмная слизь. Старик сидел на краю и подносил к губам пустую ладонь — пил воду, которой не было. Каждые четыре секунды.

Ребёнок.

Давид отвёл глаза.

— Не смотри, — повторил он, хотя на этот раз говорил не Рену. Говорил себе.

02:44:12.

Капитолий стал виден через двадцать минут марша.

Он возвышался над городом, как собор возвышается над средневековой деревней, — но «возвышался» было неточным словом. Капитолий не стоял на холме. Капитолий был холмом. Здание и земля, на которой оно стояло, представляли собой единый организм: корневая система Капитолия уходила на сотни метров вглубь, вплетаясь в геологические слои, высасывая из них минералы, воду, тепло. Наземная часть росла из этого фундамента, как гриб растёт из мицелия, — плавными, органическими линиями, без единого прямого угла.

Стены — бледно-розовые, полупрозрачные, как мембрана яйца. Сквозь них виднелись внутренние структуры: тёмные линии нервных магистралей, пульсирующие узлы — аналоги серверных комнат, только из белковых компьютеров. Купол — не каменный, а хитиновый, составленный из тысяч сегментов, как панцирь гигантского жука, каждый сегмент — линза, фокусирующая свет на внутренние фотосинтетические поверхности.

Капитолий был жив. Среди всеобщего умирания — он ещё дышал.

Давид видел это по пульсации стен: медленной, но ритмичной. Раз в пять секунд. Здание боролось. Его иммунная система — колонии микроорганизмов, встроенные в стены, — сдерживала вирус покорности, не давая ему проникнуть внутрь. Кто-то или что-то запрограммировало Капитолий на выживание, и он выживал — упрямо, слепо, без шансов, как сердце продолжает биться в теле, которое уже мертво.

— Маркус, мы у объекта, — доложил Давид по закрытому каналу. — Визуальный контакт. Капитолий цел.

— Подтверждаю, — голос Маркуса в наушнике был тихим, с лёгким эхом — побочный эффект трансляции через квантовую Пуповину. — Сканеры показывают активную биологическую среду внутри здания. Будьте осторожны — там влажность зашкаливает. Ваши Костюмы справятся, но фильтры будут работать на пределе.

— Несхлопнувшиеся внутри?

— Вижу семнадцать стационарных аномалий. Зациклены, неподвижны. Не должны создать проблем. Но есть ещё кое-что.

Пауза.

— Маркус?

— Сканер показывает трёх... подвижных биологических объектов. Тёплых. Незацикленных.

Давид остановился.

— Живых.

— Похоже на то.

— В Капитолии?

— Нижние уровни. Может быть, иммунные. Капитолий мог стать для них убежищем — если его защитные системы сдерживают вирус.