Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 7)

Он прав, подумал Давид. Я не хочу. Потому что настоящий ответ — не «я бесполезен на покое». Настоящий ответ — «я ныряю в мёртвые вселенные, потому что каждый раз, когда я прохожу через Врата, на долю секунды я перестаю существовать. Между входом и выходом есть мгновение абсолютного ничто — и в этом ничто нет ни памяти, ни боли, ни фотографии, которая не отвечает. Это единственный отпуск, который я могу себе позволить».

Но вслух он этого не сказал. Потому что Рену было двадцать пять, и у него были часы отца на верхней полке шкафчика, и он заслуживал хотя бы ещё одну вылазку до того, как мир перестанет казаться ему местом, где храбрость вознаграждается.

Платформа Врат.

Давид видел её на каждой из тринадцати вылазок, и каждый раз она производила на него одинаковое впечатление: благоговение, замешанное на первобытном ужасе. Как стоять на краю вулкана. Как смотреть в глаз тайфуна. Чувство, которое возникает, когда человек оказывается рядом с чем-то неизмеримо большим, чем он сам, и понимает это не разумом, а позвоночником.

Платформа занимала весь минус двенадцатый уровень — круглый зал диаметром около ста метров с куполообразным потолком. Пол был сделан из цельной плиты сверхплотного металла «Эребуса» — единственного материала, способного выдержать квантовые нагрузки, возникающие при активации Врат. Стены и потолок покрывала изоляционная сетка из «Паноптикума» — тысячи проводников, образующих геометрический узор, который при определённом освещении казался живым, дышащим, осмысленным.

В центре зала стояли Врата.

Не стояли — висели. Два кольца из металла, которого не существовало ни в одной из известных ветвей Мультивселенной, — Архитектор Илай синтезировал его специально для этой цели, и формула до сих пор оставалась одной из самых тщательно охраняемых тайн «Эмпирея». Внешнее кольцо — диаметром около двадцати метров — висело горизонтально, медленно вращаясь против часовой стрелки. Внутреннее — вертикальное, вращающееся перпендикулярно первому, диаметром в пять метров. Между кольцами — пустота. Не воздух, а именно пустота — пространство, в котором свет вёл себя неправильно: лучи прожекторов, попадая в зазор между кольцами, преломлялись, искривлялись и исчезали, как вода в песке.

Когда Врата были неактивны, между кольцами не было ничего, кроме этой мерцающей пустоты.

Когда их активировали — появлялось окно.

Давид подошёл к терминалу Маркуса — полукруглому пульту управления, расположенному на возвышении в тридцати метрах от Врат, защищённому бронированным стеклом. Маркус уже сидел за пультом, его красные глаза бегали по дюжине экранов.

— Координаты «Август-Прайма» введены, — сообщил он, не оборачиваясь. — Квантовая привязка стабильна. Расчётное время до Схлопывания — шесть часов двенадцать минут. Фронт Белого Шума — двести тридцать километров от точки входа, скорость — тридцать восемь километров в час с ускорением.

— Три часа, — сказал Давид.

— Три часа пятнадцать минут — это мой потолок. После этого я начну тянуть Пуповины обратно, хотите вы того или нет.

— Понял.

— Давид.

Давид обернулся. Маркус смотрел на него — впервые за всё утро. Его красные глаза были неожиданно серьёзными.

— Я семнадцать лет держу нитки, — сказал Маркус. — Ни одна не оборвалась. Ни одна. Я не потерял ни одного Некронавта по своей вине.

— Я знаю, Маркус.

— Я хочу, чтобы ты это помнил. Там, внутри, когда всё начнёт рушиться. Помни, что я держу. Что бы ты ни увидел — я держу.

Давид кивнул. Они не пожали друг другу руки — это было бы слишком сентиментально для двух людей, которые давно разучились быть сентиментальными. Но что-то в воздухе между ними на секунду стало плотнее, и этого было достаточно.

Вживление Пуповины — процедура, к которой нельзя привыкнуть.

Некронавты выстроились в ряд перед медицинским модулем — плоской конструкцией размером с обеденный стол, ощетинившейся манипуляторами. Медтехник — молодая женщина с усталым лицом — работала быстро и молча.

— Костюм, задняя панель, секция семь, — командовала она. — Расслабьте мышцы спины. Будет давление.

Задняя панель Костюма раскрылась, обнажив полоску кожи между лопатками. Манипулятор поднёс к этому участку иглу — не совсем иглу: тонкую, полупрозрачную нить, которая светилась изнутри бледно-голубым светом. Квантовая Пуповина. Физический якорь, связывающий Некронавта с Вратами — и, следовательно, с реальностью.

Пуповина вошла под кожу. Давид сжал зубы.

Ощущение было — не боль. Хуже, чем боль. Боль — это хотя бы знакомое чувство, от которого можно абстрагироваться. Вживление Пуповины ощущалось как присутствие чего-то другого внутри тела: инородного, живого, осознающего. Нить врастала в нервные окончания, синхронизировалась с электрической активностью спинного мозга, и на несколько секунд Некронавт чувствовал себя марионеткой, к которой только что прикрепили нитку.

Через десять секунд ощущение прошло. Пуповина интегрировалась. Задняя панель Костюма закрылась.

Давид повёл плечами. Между лопатками — слабый зуд, как от заживающей царапины. Всё. Пуповина на месте. Сорок метров квантовой нити, свёрнутой в катушку внутри Костюма, готовой размотаться, когда он пройдёт через Врата. Другой конец останется на Платформе, в приёмнике Маркуса. Связь между мирами. Дорога домой.

Если Пуповина оборвётся — дороги нет.

Рен переносил процедуру хуже. Давид слышал, как стажёр резко втянул воздух, когда нить вошла под кожу, и видел, как побелели его костяшки, сжимавшие край медицинского стола.

— Дыши, — сказал Давид. — Носом. Медленно. Досчитай до двадцати.

Рен дышал. Считал. Побелевшие костяшки порозовели.

— Всегда так? — прошептал он.

— Нет. Во второй раз хуже. В третий привыкаешь. В пятый перестаёшь замечать. В десятый начинаешь чувствовать себя голым без неё.

Рен посмотрел на него с выражением, которое было наполовину ужасом, наполовину — чем-то, отдалённо похожим на понимание.

— Хорошая новость, — добавил Давид, — в том, что до десятого раза мало кто доживает. Так что, скорее всего, тебе не придётся с этим столкнуться.

Он сказал это с абсолютно серьёзным лицом, и прошло три секунды, прежде чем Рен понял, что это была шутка, — и нервно рассмеялся.

Давид не рассмеялся. Потому что это была лишь наполовину шутка.

— Активация через пять минут, — объявил Маркус по громкой связи.

Платформа пришла в движение. Техники заняли свои позиции. Прожекторы развернулись к Вратам. Внешнее кольцо начало вращаться быстрее — от едва заметного движения к ощутимому гулу, который Давид чувствовал не ушами, а диафрагмой. Внутреннее кольцо ускорилось перпендикулярно, и пустота между ними начала уплотняться.

Давид стоял в шеренге с остальными — шесть фигур в Костюмах Фарадея, подсвеченных синим светом Пуповин, торчащих из спин, как хвосты странных животных. Шлемы надеты. Визоры опущены. Мир стал геометрией: сетка координат на внутренней стороне визора, пульс и давление в левом верхнем углу, таймер в правом, индикатор Пуповины — внизу, мерцающий зелёным.

— Калибровка завершена, — доложил Маркус. — Ветвь «Август-Прайм» обнаружена. Индекс подтверждён. Квантовый замок снят. Внимание. Открываю окно.

Между кольцами Врат возникло... Давид за тринадцать раз так и не нашёл слова.

Не свет. Не дыра. Не портал — в мире Давида «портал» ассоциировался с фантастическими фильмами, которые крутили в барах Нижнего Города, где герои в блестящих костюмах шагали в сверкающие арки. Реальные Врата не сверкали.

Между кольцами появилось отсутствие. Как будто из воздуха вырезали круг и за ним оказалось — ничто. Не темнота, не свет, не цвет. Ничто. Зрачки отказывались фокусироваться на этом пятне, мозг отказывался его интерпретировать. Вестибулярный аппарат посылал тревожные сигналы: то, что ты видишь, не существует, отойди, беги, это неправильно.

Потом ничто дрогнуло — и сквозь него проступил другой мир.

Давид увидел пурпурное небо.

Мраморные колонны, покрытые зеленоватой плёнкой биолюминесценции.

Улицу, затопленную чем-то розовым, блестящим, живым.

Капитолий — на горизонте. Огромный. Пульсирующий. Живой — пока ещё.

— Боже мой, — выдохнул Рен.

— Бога там нет, — сказал Давид. — Пошли.

Он шагнул вперёд, к Вратам, и в ту долю секунды, когда его тело пересекло границу между реальностями, он почувствовал это — мгновение ничто, мгновение абсолютной, блаженной, невыносимой пустоты, в которой не было ни Лены, ни Марты, ни розовых таблеток, ни фотографии, ни боли.

Мгновение, ради которого он прыгал снова и снова.

Потом мгновение закончилось, и под его ногами оказалась мраморная мостовая мёртвой империи, и воздух пах сладким гниением, и далеко на горизонте стена Белого Шума поедала небо.

Таймер на визоре начал обратный отсчёт.

03:15:00.

03:14:59.

03:14:58.

Глава 3

АВГУСТ-ПРАЙМ

Первое, что почувствовал Давид, — влажность.

Не сырость, не дождь, не конденсат. Это была живая влажность — воздух, насыщенный микроскопическими спорами, каплями клеточного сока, пыльцой существ, которые не были ни растениями, ни животными. Воздух Био-Рима дышал. Он входил в лёгкие и продолжал жить там, цепляясь за стенки бронхов, пытаясь пустить корни. Фильтры Костюма Фарадея перехватывали большую часть, но даже через мембрану Давид чувствовал этот вкус — густой, травяной, с нотой чего-то мясного, как если бы он стоял посреди леса, который одновременно был скотобойней.