Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 6)

— Я... да. Оно за облаками. Мы его не видим, но оно есть.

— Как вы это знаете?

— Потому что... утром было светло. Свет есть — значит, солнце есть. Это... логично.

— Хорошо. Последний вопрос. Закройте глаза.

Рен закрыл.

— Вы сейчас — здесь?

— Да.

— Где — «здесь»?

— Платформа Врат. Башня Вероятностей. Нексус-1.

— Откройте глаза.

Рен открыл. Обруч мигнул зелёным. Линь сделала пометку в планшете.

— Норма. Следующий.

Давид сел в кресло после Грача и Зеро, которые прошли Калибровку молча и синхронно, как два тактовых маятника. Обруч лёг на голову — холодный, чуть покалывающий. Давид расслабил мышцы шеи. Главное — не напрягаться. Напряжение вызывает электрическую активность в височных долях, и считыватель «Паноптикума» интерпретирует её как тревогу.

— Назовите ваше полное имя, — начала Линь.

— Давид Элиас Корс.

— Дату рождения.

— Второе ноября, шестьдесят второго.

— Назовите три предмета, которые вы видите прямо сейчас.

— Ваш планшет. Шов на моём левом наколеннике. Трещина на потолке, третья плитка от вентиляционной решётки.

Линь подняла глаза. Быстрый, оценивающий взгляд. Гипердетализация восприятия — первый маркер второй стадии «Болезни Призраков». Мозг, привыкший сканировать умирающие реальности, где любая деталь может быть сигналом о надвигающемся коллапсе, не может перестать сканировать.

— Назовите три предмета, которых вы не видите, но знаете, что они существуют.

Лена. Марта. Мир, в котором они живы.

— Фляга в моём шкафчике. Реактор «Омега» под нами. Город за стенами Башни.

— Хорошо. Закройте глаза.

Давид закрыл.

И увидел снег.

Не здесь — там. «Гелиос-Минус». Бесконечная белая равнина, перечёркнутая чёрными линиями трещин. Ветер, от которого промерзают кости. Латунные шестерни на горизонте — паровые турбины, уходящие в мутное небо, как скелеты доисторических деревьев. Холод. Такой холод, от которого не спасает ни Костюм, ни кожа, ни мышцы — он проникает сразу в мозг, в позвоночник, в то место, откуда берутся мысли, и замораживает их на полуслове.

Давид стиснул зубы. Нет. Здесь. Я здесь.

Снег исчез. Темнота за закрытыми веками стала обычной темнотой.

— Вы сейчас — здесь? — спросила Линь.

— Да, — ответил Давид.

— Где — «здесь»?

— Платформа Врат. Башня Вероятностей. Нексус-1. Вторник. Меня зовут Давид. Мне сорок два. Я знаю, кто я.

Пауза. Он понял, что сказал слишком много. Те, кто действительно знает, кто они, не уточняют.

Линь посмотрела на показания обруча. Давид не видел экран, но по движению её зрачков — влево, вправо, задержка, влево — понял, что она читает график нейронной активности. И что на графике есть всплеск. Маленький, за секунду до ответа, — но достаточный, чтобы обученный глаз его заметил.

Она могла его отстранить. Одно слово — «отклонение», — и вместо Давида пойдёт запасной. Какой-нибудь Некронавт второго класса с чистой нейрограммой и тремя вылазками за плечами, который заблудится в коридорах умирающего Капитолия и умрёт, потому что не знает, как звучит Белый Шум за тридцать секунд до того, как он тебя настигнет.

Линь посмотрела на Давида. Он выдержал взгляд. Спокойно, ровно, без вызова.

Я знаю, что ты видишь на своих приборах. Ты знаешь, что я знаю. Мы оба знаем, что замены мне нет. Не сегодня.

Линь сделала пометку.

— Норма, — сказала она. — В пределах допустимых значений.

Обруч снялся с головы, и Давид выдохнул — медленно, через нос, чтобы никто не увидел.

Из кабинета Калибровки — через короткий коридор с низким потолком (трубы, кабели, мигающие индикаторы) — в Оружейную.

Оружейная была любимым местом Рена. Давид видел это по тому, как расширились его зрачки, когда двери разъехались. Для стажёра это было как оказаться в храме, полном реликвий, — каждая стена увешана инструментами разрушения, привезёнными из миров, где разрушение было возведено в ранг искусства.

Оружейник — широкоплечий мужчина по имени Томаш, с руками, покрытыми мелкими ожогами от плазменных элементов, — выложил перед каждым стандартный комплект.

Давид проверял своё снаряжение машинально, как и всё остальное. Руки делали, мозг наблюдал.

Импульсный пистолет — компактный, с коротким стволом и расширенной обоймой. Технология «Эребус», упрощённая и адаптированная. В оригинале это были тяжёлые, уродливые орудия, прикрученные к танковым турелям; здесь их уменьшили до размера ладони, пожертвовав мощностью ради мобильности. Одного заряда хватало, чтобы прожечь стальную плиту толщиной в ладонь. На живую ткань он действовал... Давид предпочитал не думать, как он действовал на живую ткань.

Три светошумовые гранаты — собственная разработка «Эмпирея», единственное, что не было украдено. Работали исправно. Ничего гениального.

Виброномож — длинное, узкое лезвие, колеблющееся с частотой пятидесяти тысяч герц. Резало всё: металл, камень, кость, живой пластик. Давид дважды использовал такой, чтобы вскрыть запертые хранилища в мёртвых ветвях. Однажды — чтобы ампутировать собственный палец, зажатый обломком перекрытия в «Кассандре-8». Палец потом отрастили заново (базовая регенерация Костюма), но фантомная боль иногда возвращалась — обычно перед вылазкой, как сейчас.

Аптечка — набор инъекторов с препаратами из Био-Рима. Стимуляторы, коагулянты, анальгетики и одна капсула, маркированная чёрным крестом. Последнее средство. Мгновенная остановка сердца — на случай, если Некронавт понимает, что не успевает к Вратам и Белый Шум неминуем. Корпорация предпочитала, чтобы сотрудники умирали быстро и чисто, а не растворялись в пустоте, которая, по некоторым данным, не убивала сознание — только тело.

Давид надеялся, что это корпоративная страшилка. Но чёрную капсулу всегда брал с собой.

— Грузим! — скомандовал Томаш, и все шестеро начали распределять снаряжение по нишам Костюмов.

Рен повернулся к Давиду:

— Оперативник Корс...

— Давид.

— Давид. Можно вопрос? Личный.

— Можно.

— Зачем вы это делаете?

Давид посмотрел на него.

— Конкретизируй.

— Ну... вы же могли уйти. После десяти вылазок дают полный пакет отставки. Переселение, пенсия. Вы прошли тринадцать. Зачем?

Давид защёлкнул обойму в пистолет. Механический щелчок. Чёткий, правильный, успокаивающий.

— Потому что на покое я бесполезен, — сказал он. — А здесь — нет.

— Но это же... опасно. Каждая вылазка — шанс не вернуться.

— Каждый вдох — шанс не выдохнуть. Ты привыкнешь.

Рен не выглядел убеждённым. Но кивнул — с тем выражением учтивого недоверия, которое молодые люди принимают, когда решают, что старшие просто не хотят быть откровенными.