Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 4)

Кира замолчала. На голограмме было видно, как красные зоны расширяются, поглощая поверхность планеты.

— Мутировавший штамм разрушает структуру ДНК. Буквально. Инфицированные теряют клеточную целостность. Кожа, мышцы, кости — всё распадается, превращаясь в... — Она провела пальцем, и на голограмме возникло изображение. Зал притих.

Рен побледнел.

На изображении была улица — мраморная, широкая, с колоннами и статуями в классическом стиле. Но между колоннами лежало нечто, не имевшее названия в человеческом языке. Розоватая масса, блестящая, влажная, медленно пульсирующая. Из неё торчали фрагменты — челюсть, несколько пальцев, глаз, всё ещё открытый, всё ещё моргающий. Массу было много. Она заполняла улицу до уровня окон первого этажа.

Это были люди. Сотни людей, слившихся в одну дышащую, безымянную субстанцию.

— Био-масса, — сказала Кира ровно. — Конечный продукт мутировавшего вируса. Процесс необратим. На данный момент примерно девяносто семь процентов населения «Август-Прайма» инфицированы или мертвы. Оставшиеся три процента — иммунные, по неустановленным причинам. Они разрозненны и обречены.

Она выключила изображение.

— Но нас интересует не население. Нас интересует вот это.

Новая проекция. Здание — огромное, даже по меркам Био-Рима. Капитолий. Структура, которая была одновременно дворцом, храмом и вычислительным центром. Живая архитектура: стены из органического камня, пронизанные нервными волокнами, потолки, способные реагировать на настроение людей внутри, фундамент, уходящий в землю на сотни метров, как корневая система дерева.

В сердце Капитолия — Архив. Хранилище генетической информации, накопленной за две тысячи лет биологической цивилизации. В нашем мире его называли «Геном Лазаря».

— Геном Лазаря — это полная карта регенеративных процессов, — сказала Кира. — Не та обрезанная версия, на которой работают наши сыворотки. Полная. Регенерация любого органа, любой ткани, включая нейронную. Устранение старения на клеточном уровне. Теоретически — восстановление тела после практически любого повреждения.

— Бессмертие, — тихо сказал Рен.

— Не используй это слово, — обрезала Кира. — Бессмертие — это маркетинг. Это — технология. И она стоит больше, чем годовой бюджет всех трёх Нексусов.

Давид молчал. Он уже бывал в Био-Риме — дважды, на ранних стадиях Схлопывания, когда вирус только начинал распространяться и улицы ещё были заполнены живыми людьми, а не розовой слизью. Он помнил запах — сладковатый, тяжёлый, как в оранжерее, где слишком много цветов. Помнил, как стены Капитолия пульсировали под его ладонью — тёплые, живые, откликающиеся на прикосновение лёгкой вибрацией, словно здание мурлыкало.

Он помнил людей.

Они не были похожи на жителей Нексуса. Выше, тоньше, с кожей, отливавшей золотом, — результат столетий генетической оптимизации. У них были большие глаза, тёмные, почти без белка, приспособленные к мягкому биолюминесцентному освещению. Они носили тоги из паучьего шёлка — лёгкие, переливающиеся, живые в буквальном смысле: ткань была колонией микроорганизмов, адаптированной к температуре тела. Они были красивы той нечеловеческой красотой, которая возникает, когда эволюцию берут в свои руки разумные существа.

И они все были мертвы. Или — хуже, чем мертвы.

— Окно, — сказал Давид. — Сколько у нас времени?

Кира сверилась с данными.

— Белый Шум достигнет Капитолия через шесть-семь часов. Схлопывание ускоряется. Точная калибровка будет на Платформе. Я бы заложила не больше трёх часов на операцию от входа до эвакуации.

— Три часа, — повторил Давид.

Три часа в мире, где стены кричат, полы тонут в человеческой плазме, а на горизонте стоит стена небытия, пожирающая пространство со скоростью курьерского поезда. Три часа — это много. Обычно они укладывались в полтора.

— Что с гравитацией? — спросил Маркус, не отрывая глаз от приборов.

— Нестабильна. Ближе к фронту Схлопывания — инверсии, локальные аномалии. В районе Капитолия пока терпимо, но прогноз неопределённый.

— Несхлопнувшиеся?

— Массовые. По последним данным сканирования — тысячи. Они не опасны, но создают визуальные помехи. Не обращайте внимания на них.

Не обращайте внимания. Давид мысленно повторил эту фразу. Не обращайте внимания на тысячи людей, застрявших в петле последних секунд жизни, снова и снова переживающих момент, когда вирус входит в их кровь и плоть начинает сползать с костей. Не обращайте внимания — это просто помехи.

— Вопросы? — спросила Кира.

Рен поднял руку. Давид едва не усмехнулся — жест школьника.

— Каковы шансы встретить живых? В смысле — не Несхлопнувшихся, а настоящих выживших?

— Три процента иммунных, — ответила Кира. — Разрозненные группы. Некоторые могут находиться в районе Капитолия. Они нас не касаются.

— А если они попросят о помощи? — спросил Рен.

Кира посмотрела на него. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Они — объекты мёртвой ветви. Через несколько часов этой реальности не будет существовать. Белый Шум сотрёт всё — камни, воздух, свет, и их. Наша задача — Геном. Ничего больше.

— Но они же живые. Прямо сейчас — живые. Они дышат, думают, боятся...

— Они — эхо, — отрезала Кира. — Запись на диске, который через час выбросят в мусор. Твоя сентиментальность не вернёт их к жизни и не остановит Схлопывание. Всё, чем она может помочь, — это убить тебя и команду.

Рен замолчал.

Давид смотрел на него и видел себя — каким он был тринадцать вылазок назад. Тем Давидом, который ещё задавал вопросы. Который ещё верил, что слово «живой» означает одно и то же во всех Вселенных.

Тот Давид умер давно. Не в мёртвой ветви — в капсульной квартире, глядя на фотографию, которая не отвечает.

— Если нет вопросов, — сказала Кира, — встречаемся на Платформе Врат в 07:00. Полная экипировка. Костюмы Фарадея будут подготовлены. Позывные стандартные.

Она поднялась. Брифинг окончен.

Давид остался за столом ещё на несколько секунд. Голограмма Капитолия всё ещё висела в воздухе — полупрозрачное здание, похожее на скелет доисторического зверя. Он смотрел на него и думал о том, что где-то внутри этой конструкции, среди пульсирующих стен и текущей плоти, возможно, есть человек, который прямо сейчас зовёт на помощь.

И что через три часа этот человек перестанет существовать — не умрёт, а именно перестанет, будто его никогда и не было.

И что Давиду — всё равно.

Он тоже встал и пошёл к выходу.

У двери его догнала Кира.

— Давид.

Он остановился. Она стояла вплотную — ближе, чем позволяли служебные нормы дистанции, и он видел морщинки у её глаз, появившиеся не от возраста, а от привычки щуриться, глядя на слишком яркие голографические экраны.

— Давид, — повторила она тише. — Когда ты в последний раз проходил Калибровку?

— По графику. Три недели назад.

— Мне нужен честный ответ.

Он посмотрел ей в глаза. Мокрый асфальт.

— Три недели назад.

— И что сказал психолог?

— Что я нахожусь в пределах допустимой нормы.

— Давид.

Он молчал.

— Я вижу, как ты идёшь по коридору, — сказала Кира очень тихо. — Ты иногда поднимаешь воротник, хотя здесь нет ветра. Это «Гелиос», да? Ты чувствуешь холод, которого нет.

— Это случается, — сказал он. — Побочный эффект. У всех ветеранов.

— У всех ветеранов — да. Но ты ещё разговариваешь с фотографией.

Давид не двинул ни одним мускулом лица. Годы практики.

— Откуда ты знаешь?

— Капсулы не звуконепроницаемые, Давид. Твой сосед сверху подал жалобу на ночные разговоры.

Пауза.

— Это последняя вылазка, — сказала Кира. — После неё — рекомендация на отставку. С полным пакетом. Переселение на периферию. Ты заслужил покой.