Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 3)

Табель о рангах.

Нексус-1. Бывший Берлин. Бывшая Германия. Бывшая Европа. Теперь — просто первый из трёх корпоративных мегаполисов, три колонны, на которых держится цивилизация. Нексус-2 — на месте Токио. Нексус-3 — на месте Нью-Йорка. Три Синдиката. Три реактора. Три точки, в которых Врата пробивают ткань Мультивселенной.

Всё остальное — периферия. Деревни, фермы, автономные общины, кое-как выживающие на старых технологиях. Мир за пределами Нексусов интересовал корпорации примерно так же, как здорового человека интересует состояние его аппендикса — до тех пор, пока он не воспалится.

Транспортёр нёс Давида над Средним Городом, и он смотрел по сторонам, отмечая привычные детали, как моряк отмечает ориентиры на знакомом маршруте.

Вон справа — Мемориальный Квартал. Восемь лет назад там стоял жилой сектор «Лямбда-12». Пятнадцать тысяч человек: семьи инженеров, техников, младшего административного состава. Потом «Эмпирей» решил протестировать систему вооружения, скопированную с чертежей из «Эребуса-4», — направленный вакуумный разряд, способный разрушить молекулярные связи в заданном радиусе.

Тест прошёл успешно.

«Лямбда-12» перестала существовать за 0,7 секунды. Ни взрыва, ни огня. Просто — здания, люди, деревья в парке, собака, бежавшая за мячом, — всё рассыпалось в мелкодисперсную пыль, которая висела в воздухе ещё три дня, пока ветер не унёс её на юг.

Корпорация принесла официальные извинения. Компенсации были выплачены. Мемориальный Квартал засадили синтетическими деревьями.

Лена и Марта жили в «Лямбда-12».

Давид не отвернулся. Он никогда не отворачивался. Каждое утро, проезжая мимо, он смотрел на аккуратные ряды синтетических деревьев — одинаковых, безупречно зелёных, совершенно мёртвых в своей искусственной идеальности — и позволял боли войти.

Боль была якорем. Как розовые таблетки. Как счёт секунд под душем. Пока болит — ты настоящий. Пока помнишь — ты не конструкт.

Транспортёр повернул, и Мемориальный Квартал остался позади.

Впереди — Башня Вероятностей.

Башня выглядела так, словно кто-то воткнул в землю позвоночник гигантского животного.

Она не была построена — она была выращена. Живой пластик из Био-Рима, питаемый геотермальной энергией из «Гелиос-Минус», армированный сверхплотным металлом из «Эребуса-4». Башня уходила на три километра вверх — выше парящих островов элиты, выше облаков, почти в стратосферу — и на два километра вниз, в толщу земной коры, где располагались реактор «Омега» и камеры Врат.

Поверхность Башни была бледно-розовой, полупрозрачной, и под ней угадывались тёмные линии — несущие конструкции, похожие на кровеносные сосуды. Башня пульсировала. Медленно, едва заметно — раз в четыре секунды. Новички принимали это за оптическую иллюзию. Ветераны знали: Башня дышит. Живой пластик — он живой не метафорически. Он метаболизирует, он растёт, он реагирует на повреждения. Если просверлить стену Башни, через час отверстие затянется новой тканью.

Давид вошёл через контрольно-пропускной пункт четырнадцатого уровня. Сканирование сетчатки (технология «Паноптикума»). Биометрия ладони (своя, не краденая). Нейро-пинг — короткий импульс от чипа в виске, подтверждающий, что его сознание принадлежит текущей реальности и не «плывёт» между ветвями.

Зелёный свет.

— Доброе утро, оперативник Корс, — произнёс охранник с лицом, выражавшим ровно ту степень безразличия, какую можно ожидать от человека, простоявшего на посту десять часов.

— Утро, — ответил Давид.

Он прошёл через вестибюль — огромное пространство с потолком метров в тридцать, залитое мягким биолюминесцентным светом, который излучали вкрапления в стенах из живого пластика. По вестибюлю двигались люди: техники в синих комбинезонах, аналитики в белых, охрана в чёрной броне с матовым отливом. Броня была из «Эребуса» — абсорбирующий металл, разработанный для войны, которая длилась восемьдесят лет. В мире Давида его адаптировали для защитных нужд. Давид знал: в оригинале эта броня была покрыта пеплом сожжённых городов, и солдаты «Эребуса» никогда её не чистили — пепел считался боевым камуфляжем.

Вертикальный лифт поднял его на сорок седьмой уровень. Оперативный зал подразделения «Жатва».

Оперативный зал — длинное помещение с низким потолком, разделённое на рабочие зоны. На стенах — голографические карты Мультивселенной, мерцающие, как северное сияние. В центре — круглый стол для брифингов. Вокруг — станции операторов, каждая оснащённая тактическим экраном и системой связи с камерами Врат.

Когда Давид вошёл, за столом уже сидели трое.

Первой он увидел Киру.

Кира Вальц, начальник оперативного отдела. Сорок лет. Коротко стриженые светлые волосы, скулы, которые можно было использовать для калибровки лазерных уровней, глаза цвета мокрого асфальта. Она сидела прямо, как будто её позвоночник был отлит из того же металла, что и эребусовская броня. На ней был форменный чёрный китель без единой складки. На воротнике — знаки различия: три серебряные полосы и маленький символ Врат — два переплетённых кольца.

Давид помнил время, когда Кира смеялась. Это было давно. До «Лямбда-12». До того, как мир разделился на «до» и «после». Тогда она была его напарницей, и они вместе ныряли в мёртвые ветви, и между вылазками сидели в баре Среднего Города, и пили синтетическое пиво, и спорили о том, чувствуют ли Несхлопнувшиеся боль, застряв в петле последних секунд, или их сознание уже погасло, и они — просто записи, проигрываемые на повреждённом носителе.

Потом Давид встретил Лену. И Кира перестала смеяться. Не из-за него — из-за мира, который забирал у людей поводы для смеха, один за другим, как фокусник забирает карты.

Она подняла глаза, когда он вошёл. Короткий кивок. Ни тепла, ни холода — нейтральная профессиональная регистрация присутствия.

— Корс. Сядь.

Рядом с Кирой сидел молодой человек лет двадцати пяти. Давид его раньше не видел. Открытое лицо, живые карие глаза, короткая щетина, которую он, вероятно, считал элементом образа. Форма новая — ткань ещё блестела на сгибах. На нагрудном кармане — одна полоса. Стажёр.

Парень поднялся, когда Давид вошёл, и протянул руку.

— Рен Макалистер. Некронавт-стажёр. Это моя первая полевая операция. Я изучал все ваши отчёты, оперативник Корс. Все тринадцать вылазок. Особенно «Кассандру-8» — как вы в одиночку эвакуировали команду через зону обратного давления, с разорванной Пуповиной, это было... — Он осёкся, заметив выражение лица Давида. — Это честь для меня, сэр.

Давид посмотрел на протянутую руку. На ней не было ни одного шрама.

Он пожал её.

— Не называй меня «сэр». И не изучай отчёты. В них — десять процентов того, что происходит на самом деле. Остальные девяносто не помещаются в слова.

Рен кивнул, явно решив, что это часть посвящения, ветеранская мудрость, которую нужно запомнить и цитировать в баре. Давид видел это выражение раньше, на лицах других стажёров. Некоторые из них до сих пор улыбаются так — в бесконечной петле, в мёртвых ветвях, навсегда.

Третий за столом — Маркус Бейн, техник-оператор. Пятьдесят с лишним, лысый, полный, с вечно красными глазами (хронический конъюнктивит от многолетнего контакта с голографическими интерфейсами). Маркус никогда не проходил через Врата — он управлял Пуповиной с этой стороны, держа Некронавтов на квантовом поводке, как рыбак держит леску. Если Пуповина рвалась — виноват был Маркус. Если не рвалась — заслуга тоже была его. Маркус не любил разговоров и не любил Некронавтов — он любил свою аппаратуру, и этого было достаточно.

— Все в сборе? — сказал Давид, оглядывая стол. — Нас четверо?

— Шестеро, — поправила Кира. — Двое из тактического подразделения подойдут на Платформе. Прикрытие.

— Для ветви, которая уже Схлопывается? Что там прикрывать?

Кира не ответила сразу. Вместо этого она активировала голографическую проекцию в центре стола. Воздух над столешницей ожил, заполнившись мерцающими линиями и трёхмерными структурами.

Все замолчали.

— Ветвь «Август-Прайм», — начала Кира тоном, каким зачитывают приговор. — Индекс 3.17.201 по каталогу Мультивселенной. Неформальное обозначение — Био-Рим. Точка бифуркации: примерно четвёртый-пятый век нашей хронологии. Западная Римская Империя не пала. Варварские вторжения были отражены. Империя консолидировалась, расширилась и просуществовала до технологического уровня, эквивалентного нашему двадцать второму веку.

Проекция показала планету. Земля, но не совсем — континенты те же, но ночная сторона светилась не электрическим светом, а мягким, органическим, зеленовато-голубым. Как будто кто-то покрыл поверхность фосфоресцирующими водорослями.

— Их технологический путь радикально отличался от нашего, — продолжала Кира. — Они не открыли электричество. Не изобрели порох. Не создали паровой двигатель. Вместо этого они... — она помедлила, подбирая слово, — вырастили свою цивилизацию. Селекция. Генная модификация. Симбиотическая инженерия. Всё, что мы строим из металла и кремния, они вырастили из белка и ДНК.

Рен наклонился вперёд, зачарованный. Маркус смотрел на свои приборы.

— Текущий статус, — Кира переключила проекцию. Планета стала красной. Поверхность пульсировала, как воспалённая рана. — Терминальная стадия Схлопывания. Примерно триста лет назад их центральная лаборатория создала вирус, предназначенный для подавления агрессивного поведения у людей. Вирус покорности. Эффективный, элегантный. Проблема в том, что он мутировал.