Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 2)
Намного громче.
Мертвецы кричат.
Они знают то, чего ещё не знаем мы.
Я встаю. Прячу тетрадь в тайник за трубой. Набрасываю пальто, которое давно пора выбросить, — но оно хранит запах лаборатории, запах времени, когда я ещё верил в красоту открытий.
Мне нужно найти этого человека. Того, кто притащил живую душу из мёртвого мира. Мне нужно найти его раньше, чем это сделают Синдикаты.
Потому что этот идиот, этот безрассудный, отчаянный идиот — он только что создал трещину. Маленькую. Почти незаметную.
Но через эту трещину, если правильно на неё посмотреть, можно увидеть лезвие ножниц.
И у меня — впервые за двадцать лет — появился шанс эти ножницы сломать.
Я выхожу в метель.
Над головой, далеко вверху, сквозь решётку вентиляционной шахты, я вижу небо Нексуса-1. Оно свинцовое, как всегда. Но сегодня в нём — что-то новое. Едва заметное мерцание, как рябь на поверхности воды. Словно кто-то дышит по ту сторону неба.
Хор становится громче.
Я ускоряю шаг.
Из личных записей субъекта, известного как «Архитектор».
Дата неизвестна.
Документ обнаружен в ходе операции «Стерилизация».
Классификация: УРОВЕНЬ ЗЕРО.
Примечание оперативника: рекомендована немедленная нейтрализация субъекта.
Глава 1
ТАБЕЛЬ О РАНГАХ
Таблетки были розовые.
Давид всегда начинал утро с этой мысли — не потому что цвет имел значение, а потому что мозг, повреждённый годами прыжков в умирающие вселенные, нуждался в якоре. В чём-то простом. Осязаемом. Розовые таблетки. Два пальца. Язык. Глоток воды из фляги, которая пахнет пластиком и рециркулированным воздухом. Вот. Ты здесь. Ты настоящий. Это — твоя реальность.
Сегодня утро.
Сегодня вторник.
Сегодня ты — Давид Корс, личный индекс 7-7-41, оперативник первого класса квантового подразделения корпорации «Эмпирей», город Нексус-1.
Он лежал в капсуле и смотрел в потолок, находившийся в сорока сантиметрах от его лица. Капсула была рассчитана на человека среднего роста и комплекции; Давид был чуть выше среднего, и ему приходилось спать, слегка согнув колени. За шесть лет он привык. К капсуле, к гудению вентиляционной системы, к голубоватому свечению информационной панели на внутренней стенке, которая каждое утро в 05:30 начинала транслировать корпоративные новости голосом, лишённым пола и интонации.
«...проект "Омега" вступает в финальную фазу калибровки. Совет директоров "Эмпирея" поздравляет инженерные подразделения Нексуса-1, Нексуса-2 и Нексуса-3 с опережением графика на одиннадцать процентов. Единая теория поля — ключ к бессмертию человечества...»
Давид протянул руку и выключил звук.
Бессмертие человечества. Красивые слова. Особенно красиво они звучат в капсуле два на один, в жилом блоке для среднего персонала, где стены сделаны из переработанной пульпы, а вода подаётся по расписанию три раза в день. Бессмертие человечества — это когда директора Синдикатов, живущие в верхних ярусах, выглядят на тридцать пять в свои сто восемьдесят, а ты в сорок два просыпаешься с таким количеством боли в суставах, будто твоё тело прожило несколько жизней одновременно.
Впрочем, так оно и было.
Он сел — насколько позволяла капсула, — свесил ноги и нащупал ступнями пол. Холодный, чуть вибрирующий. Где-то внизу, под километрами бетонных перекрытий, работали геотермальные трубы. Технология «Гелиос-Минус» — украденная из мира, где Земля промёрзла до ядра. Там, в вечной зиме, люди научились высасывать тепло из магмы с почти стопроцентной эффективностью. Здесь, в Нексусе-1, эта технология питала город размером с бывшую Германию. Давид однажды видел чертежи оригинальных турбин — латунные монстры высотой в двести метров, с шестернями, каждая из которых весила больше, чем грузовой дирижабль. Красивая инженерия. Мёртвая инженерия. Как всё, что они крали.
Давид встал, открыл створку капсулы и вышел в коридор.
Жилой блок «Каппа-9» представлял собой длинный, изогнутый тоннель с тремя рядами капсул по каждой стене — итого шесть ярусов, как в пчелиных сотах. Именно на соты это и было похоже: ряды одинаковых шестигранных ячеек, из которых в 05:30 начинали вылезать одинаково помятые, одинаково невыспавшиеся люди в одинаковых серых футболках с корпоративной маркировкой.
Единственное, что отличало капсулу Давида от остальных, — фотография.
Он вернулся, чтобы взглянуть на неё. Ритуал. Он делал это каждое утро, как другие люди крестятся или произносят молитву. Фотография была бумажная — настоящая бумага, не голографическая проекция, не цифровой слепок, а кусок обработанной целлюлозы с химически зафиксированным изображением. В мире, где бумага стоила дороже синтетического мяса, это было почти непристойной роскошью.
На фотографии — женщина и девочка. Женщина — тёмные волосы, собранные в небрежный узел, открытая шея, улыбка, от которой у Давида каждый раз сжималось что-то в грудной клетке, какой-то рудиментарный орган, предназначенный исключительно для этого сжатия. Девочка — лет пяти, на руках у матери, щека прижата к её щеке, один глаз зажмурен, рот приоткрыт в смехе.
Лена. Марта.
Давид коснулся фотографии кончиками пальцев. Бумага была тёплой — нагрелась от стенки капсулы.
— Доброе утро, — сказал он.
Фотография не ответила. Фотографии никогда не отвечают. В этом их милосердие.
Он отвернулся, закрыл створку и пошёл к санитарному блоку.
Душ был двухминутный — стандартная норма для среднего персонала. Вода — рециркулированная, с лёгким привкусом меди и озона. Давид стоял под струёй с закрытыми глазами и считал секунды. Не потому что экономил воду — привычка Некронавта. В мёртвых ветвях время ведёт себя непредсказуемо, и единственный способ не потеряться — считать. Секунды, шаги, вдохи. Числа не врут. Числа одинаковы в любой Вселенной.
Он открыл глаза и посмотрел на свои руки.
На левом предплечье — длинный белый шрам, от запястья до локтя. Подарок из ветви «Эребус-4»: осколок бетонной стены, взорванной плазменным зарядом, прошёл через рукав Костюма Фарадея, не повредив защитный контур, но вспоров кожу, как бумагу. Шрам давно зажил, но иногда, по утрам, Давид видел на его месте не белую полосу рубцовой ткани, а чёрную трещину, сквозь которую проглядывал пепельный свет. Побочный эффект «Болезни Призраков» — мозг путал воспоминания о мёртвых ветвях с текущей реальностью.
Он моргнул. Шрам снова стал белым.
На правой ладони — три точечных ожога. Это из «Гелиос-Минус». Он схватился за замёрзший поручень без перчатки — кожа мгновенно прилипла к металлу при минус ста двадцати, и когда он оторвал руку, три клочка остались на поручне.
На груди — паутина капилляров, лопнувших от перепада давления при экстренной эвакуации из ветви «Кассандра-8», мира, где океаны испарились и атмосфера стала плотной, как желе.
Его тело было картой мёртвых миров. Каждый шрам — печать вселенной, которой больше нет.
Душ закончился. Автоматическая сушка обдала его тёплым воздухом. Давид оделся — стандартный комплект: серые штаны, серая куртка, ботинки на магнитной подошве (полезно в зонах нестабильной гравитации). На воротнике — эмблема «Эмпирея»: стилизованная буква «Э», вписанная в контур разомкнутого круга. Девиз корпорации — «За пределами возможного». Давид никогда не мог решить, звучит это как обещание или как угроза.
Путь от жилого блока до Башни Вероятностей занимал двадцать две минуты на горизонтальном транспортёре и восемь минут на вертикальном лифте.
Горизонтальный транспортёр — это открытая платформа, медленно скользящая по направляющим на высоте примерно пятисотого уровня. Давид стоял у перил и смотрел на город.
Нексус-1 был уродлив. И великолепен. Одновременно.
Уродлив — потому что не имел единого архитектурного замысла. Город не вырос — его собрали. Каждый район, каждый квартал, каждое здание было построено с использованием технологий из разных мёртвых ветвей, и они сочетались друг с другом, как органы, пересаженные от разных доноров.
Внизу — Нижний Город, километры трущоб, освещённых тусклым оранжевым светом натриевых ламп (старая, дешёвая, не краденая технология). Паровые трубы из «Гелиос-Минус» тянулись по стенам, как артерии механического зверя, и из их стыков с шипением вырывался горячий конденсат. Люди внизу выглядели муравьями — и жили, как муравьи: тесно, быстро, расходуемо.
Выше — Средний Город. Здесь жил Давид и большая часть персонала Синдикатов. Массивные бетонные блоки, соединённые переходами и транспортными артериями. Функционально. Безлико. Цвет — преимущественно серый, с редкими вкраплениями корпоративных неоновых вывесок.
А ещё выше, на самом верху, там, где обычные люди не бывали, — Верхний Город.
Давид поднял голову.
Верхний Город парил. В буквальном смысле: жилые комплексы элиты висели в воздухе на антигравитационных платформах, украденных из ветви, индекс которой Давид не помнил (что-то с суффиксом «-дзета», мир, где гравитация была опциональной). Сверху они выглядели как перевёрнутые горы — широкие у основания, сужающиеся книзу, покрытые не бетоном, а живым пластиком из Био-Рима: молочно-белая органическая плёнка, которая дышала, пульсировала и сама залечивала трещины. В утреннем свете эти парящие острова казались облаками, которые кто-то вырезал из неба и заселил людьми.
Людьми, которые не старели.
Сыворотка Лазаря — предыдущая версия, неполная, но достаточная — давала элите Синдикатов примерно двести лет активной жизни. Директора «Эмпирея», «Хроноса» и «Авалона» выглядели молодыми и здоровыми, занимая свои посты по шестьдесят-восемьдесят лет. Они жили в парящих дворцах, ели настоящую, не синтетическую пищу, дышали фильтрованным воздухом и смотрели вниз — на десять миллиардов людей, чей средний возраст не дотягивал до семидесяти.