Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 11)
— Я вижу, о чём ты думаешь. Выкинь из головы.
— Там ребёнок, Давид.
— Там запись. На диске, который через час выбросят в мусор. Ты помнишь?
Рен посмотрел на него. Его глаза за визором были тёмными, влажными, молодыми. Глаза человека, который ещё не привык к тому, что правильное и доброе — разные вещи.
— Я помню, — сказал он. — Но мне не нравится.
— Мне тоже не нравится. Разница между нами в том, что я научился с этим жить.
Врёшь, сказал голос внутри. Тихо, без злости. Констатация факта. Ты не научился. Ты просто перестал замечать, что не научился.
48%... 49%... 50%...
Половина. Рубеж. Давид позволил себе выдох.
Капитолий содрогнулся.
На этот раз — не лёгкий толчок. Настоящая судорога прошла по всему зданию, от купола до корней. Стены Архива сократились, как пищевод, — давление воздуха подскочило, уши заложило, и на секунду Давид почувствовал, как пол под ногами стал мягким, податливым, словно ступня проваливается в плоть. Мозг в чане метнулся — жидкость выплеснулась через край, и нервные волокна, тянущиеся от него к стенам, натянулись и задрожали, как струны расстроенного инструмента.
Биолюминесценция в стенах вспыхнула — ярко, болезненно, — и погасла. Темнота. Фонари. Пуповины — голубые змейки в черноте.
— Маркус!
— Фиксирую сейсмическое событие! Эпицентр — восемьдесят километров к востоку, на фронте Схлопывания. Белый Шум столкнулся с чем-то... с горным массивом, похоже. Массив пытается сопротивляться, и это создаёт ударные волны.
— Горы сопротивляются Белому Шуму?
— Здесь горы — живые, Давид. Тектонические организмы. Они борются. Не долго, но борются.
Давид представил это: горы — километровые живые существа, вросшие в литосферу, — медленно, беззвучно пытающиеся уползти от надвигающегося ничто. И ничто, поглощающее их — от вершин до корней, — как море поглощает песчаный замок.
— Ускорение Схлопывания?
— Да. Новая расчётная скорость — пятьдесят три километра в час. Время прибытия к Капитолию — один час двадцать две минуты. Давид, зазор сужается.
53%... 54%...
Давид принял решение мгновенно — тем холодным, хирургическим отделом мозга, который отвечал за выживание и не отвлекался на голоса снизу.
— Грач, Зеро — наверх. Подготовьте маршрут отхода. Проверьте, не заблокированы ли проходы после толчка. Если где-то завалило — расчищайте. Рен — остаёшься со мной, контролируешь адаптер.
Грач и Зеро ушли. Их шаги по живому пандусу — мягкие, пружинящие — затихли через несколько секунд.
Давид и Рен остались одни в Архиве.
Мозг в чане и темнота вокруг.
И крик. Тише, но всё ещё — крик.
57%... 58%... 59%...
На шестидесяти одном проценте произошло две вещи одновременно.
Первая: пол Архива треснул. Не обрушился — живая ткань была слишком упругой для обрушения, — но разошлась длинной, зигзагообразной трещиной от стены до стены, обнажив нижний ярус. Через трещину хлынул воздух — тёплый, влажный, пахнущий кровью и землёй.
Вторая: Давид увидел их.
Сквозь трещину, в тусклом свете фонаря — три фигуры. Внизу, на техническом уровне, среди переплетений корневой системы Капитолия — толстых, узловатых живых труб, по которым когда-то текли соки здания, а теперь сочилась только тёмная жидкость.
Мужчина. Женщина. Ребёнок.
Мужчина стоял на коленях, пытаясь приподнять корневой жгут, упавший на женщину. Жгут был толщиной с бедро взрослого человека и весил, вероятно, килограммов двести — живая ткань тяжелее обычного дерева. Женщина лежала под ним, придавленная от пояса и ниже. Она была в сознании — её глаза блестели в темноте, и губы двигались, шепча что-то мужчине.
Ребёнок — девочка — сидел рядом, вцепившись в руку женщины.
Давид смотрел на них сверху, через трещину, — как бог смотрит на людей, которых решил не спасать.
Мужчина поднял голову.
Луч фонаря упал на его лицо.
Давид перестал дышать.
Лицо было — его.
Не похожее на его. Не напоминающее. Его. Те же скулы. Тот же нос с горбинкой на переносице — след перелома в семнадцать лет, когда Давид подрался с соседом по блоку из-за украденного пайка. Те же глаза — серо-зелёные, чуть раскосые, с тяжёлыми веками. Тот же шрам на подбородке — или не шрам, а родимое пятно, которое выглядело как шрам.
Но не совсем те же. Лицо было мягче. Не изношенное, не перемолотое годами в Костюме Фарадея и ночами в капсуле. Лицо человека, который знал другую жизнь, — жизнь, в которой строят, а не крадут. Кожа — золотистая, как у всех жителей Био-Рима. Глаза — чуть темнее, адаптированные к биолюминесцентному свету. Руки — длинные пальцы, без единого шрама, руки архитектора, лекаря, создателя.
Мужчина смотрел на Давида снизу вверх, и его лицо выражало то, что Давид видел на лицах многих людей в мёртвых ветвях: ошеломление, надежду и ужас — одновременно, в пропорциях, которые невозможно разделить.
Потом мужчина посмотрел на Костюм Фарадея. На шлем. На оружие. На голубое свечение Пуповины.
И понял, что перед ним — не отражение.
— Quis es? — произнёс он. Голос — хриплый, сорванный. Латынь, но изменённая, с мягкими гласными и проглоченными окончаниями. Кто ты?
Давид стоял и смотрел.
Женщина повернула голову — с трудом, стиснув зубы от боли — и посмотрела на Давида.
Лена.
Не его Лена. Другая. Кожа темнее, волосы — не тёмно-каштановые, а чёрные с медным отливом, заплетённые в сложную конструкцию из косичек и шпилек из кости. Глаза — миндалевидные, крупнее, чем у его Лены, с радужкой цвета мокрой земли. Но — скулы. Но — линия подбородка. Но — маленькая ямочка на левой щеке, которую он целовал, которую он помнил, которую он видел на фотографии каждое утро.
Эта женщина была Леной в том же смысле, в каком мужчина внизу был Давидом: тот же человек, прошедший через другую жизнь и вышедший из неё другим — и тем же.
Девочка. Пять лет. Чёрные волосы, серо-зелёные глаза, подбородок Давида и ямочка Лены. Марта. Не его Марта. И — его Марта. Она плакала, прижимаясь к руке матери, и на её щеках были мокрые дорожки, блестевшие в свете фонаря.
Давид стоял и не мог пошевелиться.
Тело — машина, обученная протоколам и выживанию — отказало. Не мышцы, не суставы — связь между мозгом и конечностями, та невидимая цепь команд, которая превращает мысль в действие. Цепь оборвалась. Давид стоял на краю трещины, луч фонаря падал на трёх людей внизу, и его тело перестало быть его телом.
— Давид? — голос Рена. Далёкий, как из-под воды. — Давид, что случилось? Вы побледнели. Ваш пульс...
Сто сорок, показывал датчик Костюма. Сто сорок пять. Сто пятьдесят.
Мужчина внизу снова заговорил. Быстро, умоляюще, указывая на корневой жгут, придавивший женщину. Давид не понимал слов, но понимал всё: помоги. Я не могу поднять это один. Она умирает. Помоги.
И девочка — Марта, не-Марта, Марта — подняла голову и посмотрела на Давида.
Она перестала плакать. Её глаза — серо-зелёные, его глаза — были огромными и совершенно сухими. Она смотрела на человека в странном костюме, стоящего над ней, как ангел над разверзшейся землёй, и в её взгляде не было ни просьбы, ни надежды. Только вопрос. Простой, детский, не требующий перевода.
Ты поможешь?
62%...
Давид сломался.
Он не принял решения. Решение предполагает процесс: анализ, взвешивание, выбор. Ничего этого не было. Было — падение. Как шаг с обрыва, когда ноги двигаются раньше, чем мозг успевает крикнуть «стой».
Давид спрыгнул в трещину.
Два метра вниз. Костюм Фарадея амортизировал удар, нейросетка среднего слоя сжалась, приняв на себя инерцию. Ботинки ударили в мягкий пол технического уровня — живую ткань, которая прогнулась под весом, как батут, — и Давид оказался внизу, рядом с ними.
Рядом с собой.