Сергей Галактионов – Хор неслучившихся (страница 13)

Давид стоял внизу, на техническом уровне, рядом с раненой женщиной и её дочерью, и слушал, как его двойник поёт мозгу мёртвой цивилизации колыбельную.

Песня была без слов — или со словами, которые были чем-то большим, чем звуки. Вибрации. Частоты, подобранные с точностью хирурга: каждая нота резонировала с чем-то в живой ткани Архива. Давид видел, как стены вокруг него дрогнули — не от землетрясения, а от отклика. Капитолий слушал. Биолюминесценция, погасшая после последнего толчка, начала возвращаться — слабо, неуверенно, как улыбка на лице тяжело больного.

— Давид... — голос Маркуса, и в нём — непривычное изумление. — Поток данных стабилизировался. Скорость растёт. Семьдесят два процента. Семьдесят три. Скорость — вдвое выше нормальной. Мозг... он открывает данные. Добровольно. Что вы там делаете?

— Колыбельную, — сказал Давид.

— Что?

— Не важно. Сколько до восьмидесяти?

— При текущей скорости — шесть минут.

Шесть минут. Давид посмотрел на таймер.

01:34:07.

— А до ста процентов?

— Двенадцать.

— Давай сто.

— Давид, зазор...

— Давай сто, Маркус. Когда ещё у нас будет шанс?

Пауза. Потом — тихий вздох человека, который семнадцать лет держал нитки и не потерял ни одной.

— Двенадцать минут. Ни секундой больше. Потом я тяну Пуповины, и мне плевать, где вы находитесь.

— Понял.

75%... 78%... 81%...

Песня продолжалась. Давид смотрел вверх, в трещину, и видел силуэт двойника — тёмный контур на фоне зеленоватого свечения, — его руки лежали на чане, и живая ткань чана обвивала его пальцы, как лоза обвивает подпорку. Мозг принял его. Мозг доверял ему. Последний хранитель, пришедший попрощаться с последним хранилищем.

Девочка потянула Давида за перчатку.

Он опустил взгляд. Она смотрела на него — серьёзно, без улыбки, с тем бесстрашным любопытством, которое бывает только у детей и сумасшедших.

— Quis es? — спросила она. Тот же вопрос, что задал отец. Кто ты?

Давид присел перед ней. Забрало шлема отражало её лицо — маленькое, золотистое, с его глазами.

— Давид, — сказал он. — Меня зовут Давид.

Она нахмурилась. Видимо, имя показалось ей знакомым — модифицированная латынь, но корень тот же.

— David, — повторила она, адаптировав произношение. — Sicut pater. Как папа.

— Да, — сказал Давид. — Как папа.

Она улыбнулась. Маленькая, быстрая, мимолётная улыбка — и ямочка на левой щеке.

Давид закрыл глаза.

Внутри, в том месте, которое он считал мёртвым, что-то треснуло. Не сломалось — треснуло, как лёд на реке весной, когда под ним начинает двигаться вода. Что-то живое, что-то неубитое, что-то, пережившее тринадцать прыжков в пустоту и шесть лет в капсуле с фотографией, — проснулось и подняло голову.

89%... 92%... 95%...

— Давид, — Маркус. — Девяносто пять. Ещё минута.

— Рен, статус?

— Мозг... он раскрылся полностью. — Голос Рена был странным — потрясённым и нежным одновременно. — Он отдаёт всё. Не только геном — всё. Две тысячи лет данных. Всю их историю. Всю их науку. Всё, что они когда-либо знали о жизни. Он отдаёт это, Давид. Как... как завещание.

97%... 98%... 99%...

Песня двойника оборвалась.

100%.

Тишина.

Мозг в чане перестал пульсировать. Его нервные волокна обмякли, как обрезанные нитки. Биолюминесценция в стенах Архива мигнула в последний раз — ярко, почти ослепительно, — и погасла. Навсегда.

Архив умер.

Он ждал — две тысячи лет, один, в темноте, в агонизирующем здании, в мире, пожранном собственным вирусом. Ждал кого-то, кому можно передать память. И дождался.

— Адаптер извлечён, — доложил Рен. Его голос дрожал. — Данные сохранены. Полный пакет. Сто процентов.

— Уходим, — сказал Давид.

Он встал. Посмотрел на женщину — Лену. Она дышала ровнее, но была без сознания. Посмотрел на девочку — Марту. Она стояла, держа мать за руку, и смотрела на него.

Потом Давид посмотрел вверх. Двойник стоял на краю трещины, глядя вниз. Его руки висели вдоль тела. Его лицо — лицо Давида — было спокойным. Спокойствием человека, который сделал последнее важное дело в своей жизни.

Он знал. Он понимал, что мир заканчивается. Он не просил о спасении. Он просто стоял и смотрел на своё отражение из другой Вселенной.

И Давид понял, что не уйдёт.

Не сможет.

Не уйдёт.

— Маркус, — сказал Давид, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Сколько весит взрослый человек — килограммов семьдесят?

— Что?

— Пуповина рассчитана на вес Некронавта в полной экипировке. Это — сто десять килограммов. Если на мне будет дополнительный груз — семьдесят кило — выдержит?

Маркус молчал. Секунду. Две.

— Давид. Нет.

— Я не спрашиваю разрешения. Я спрашиваю — выдержит?

— Физически — да. Квантово — нет. Пуповина калибрована на одну квантовую подпись. Если ты протащишь через Врата объект с другой подписью — я не знаю, что произойдёт. Никто не знает. Это никогда не делалось.

— Значит, будет первый раз.

— Давид, послушай меня. Протокол Первого Контакта. Параграф девять. Извлечение биологических объектов из мёртвых ветвей...

— Маркус.

— ...категорически запрещено. Категорически. Это не рекомендация, это закон. Ты понимаешь, что ты...

— Маркус. Замолчи и слушай. Внизу — три живых человека. Один из них — я.

Тишина.

— В другом смысле, — добавил Давид. — Но — я. И рядом с ним — его жена и дочь. Они живые, Маркус. Не Несхлопнувшиеся, не записи. Живые. Через час с небольшим Белый Шум сотрёт их, и они никогда не существовали. Я не могу этого допустить.

— Ты не можешь их спасти, Давид. Не всех. Пуповина одна.

Давид замер.