Сергей Галактионов – Горбун и идиот (страница 6)

— О смерти. О том, что ждёт нас за последней чертой. Рай? Ад? Вечный пир в чертогах Господних?

Гримо медленно прожевал кусок и сглотнул.

— Милорд, я думал о смерти больше, чем вы думали о чём-либо вообще. Но сейчас меня больше волнует вопрос, доживём ли мы до завтрака. Ложитесь спать. Я покараулю.

— Покараулишь? — Гийом удивлённо приподнял голову. — Ты? Но ты же... маленький. Тебя любой волк сожрёт и даже не заметит.

— Волк подавится моим горбом, милорд. Поверьте, я — самая невкусная добыча в этом лесу. Спите.

Гийом усмехнулся, закрыл глаза и через тридцать секунд захрапел с интенсивностью промышленной лесопилки. Гримо остался один на один с ночью.

Ночь в тринадцатом веке — это не романтический полумрак из кинофильмов. Это абсолютная, непроглядная темнота, прорезаемая только огнём костра. За пределами его света мир превращался в чёрную стену, из которой доносились звуки: шорохи, треск веток, уханье совы, далёкий вой волков. Для средневекового человека каждый из этих звуков был голосом демона, призрака или лесного духа.

Для Гримо это была знакомая обстановка. Он провёл десятки ночей в засадах, в лесах Чечни, в джунглях Колумбии, на крышах сирийских городов. Темнота была его рабочей средой. Только раньше у него был прибор ночного видения и автоматический пистолет. А теперь — косоглазие и кухонный нож.

Он сидел, привалившись спиной к дереву, и слушал. Его мозг автоматически фильтровал звуки, отделяя природные от потенциально опасных. Около полуночи он услышал то, что заставило его напрячься: мерный топот копыт, далёкий, но приближающийся. Два всадника. Идут рысью, не галопом — значит, не спешат, но знают, куда едут.

Гримо бесшумно (насколько позволяло кривое тело) переместился к краю поляны и присел за кустом. Всадники прошли по тропе в двадцати метрах от них, не заметив костра — Гримо специально выбрал место в ложбине, скрытой от дороги. В свете луны он разглядел два силуэта: один крупный, в кольчуге, второй — поменьше, в тёмном плаще. На рукаве крупного тускло блеснул герб, который Гримо не разглядел, но запомнил форму — что-то похожее на птицу.

Всадники проехали мимо и растворились в темноте. Гримо вернулся к костру.

«Патруль? Разведка? Или просто путешественники?» — размышлял он. — «Неважно. Любой, кто передвигается ночью в полных доспехах, не едет на ярмарку за ленточками. Запомним и учтём».

Он просидел до рассвета, подбрасывая ветки в огонь и думая о том, что в этом мире, лишённом спутниковой связи и баз данных, информация — самая ценная валюта. И что он, горбатый карлик, которого никто не замечает, имеет к этой валюте неограниченный доступ.

На второй день пути они увидели поместье.

Замок Бомон стоял на невысоком холме, окружённый рвом, который больше напоминал заросшую канаву. Это был не королевский дворец и даже не баронская крепость — скорее укреплённый дом, обнесённый каменной стеной высотой в два человеческих роста. Квадратная башня-донжон возвышалась над остальными постройками, как кривой зуб над дёснами. Стены были покрыты мхом и трещинами, деревянные надстройки покосились, а над воротами висел герб Бомонов — два скрещённых меча на синем поле, — нарисованный с таким мастерством, будто художника били палкой, пока он работал.

— Дом! — Гийом привстал в стременах, раскинув руки. — Дом, Гримо! Чувствуешь этот запах?

— Чувствую, милорд. Это навоз из вашего свинарника. И, кажется, горелое сено.

— Это запах родины, невежда! Запах земли моих предков!

«Твои предки, судя по запаху, активно удобряли эту землю собственными телами», — подумал Гримо, но вслух промолчал.

Ворота были открыты. Стражи не было — вернее, стражей был одинокий старик с алебардой, который крепко спал, привалившись к стене. Гийом проехал мимо него, даже не заметив. Гримо отметил для себя: «Система безопасности: нулевая. Любой желающий может войти, выйти и вынести всё серебро, если оно тут есть».

Двор был маленьким и грязным. Куры бродили среди луж, свинья с поросятами расположилась прямо у входа в донжон, а из кузницы в дальнем углу доносился ритмичный звон молота. Несколько слуг — все одинаково грязные и одинаково настороженные — подняли головы при виде хозяина.

— Де Бомон вернулся! — крикнул кто-то, и по двору прокатилась волна вялого оживления. Люди начали подходить, кланяться, что-то говорить. Гийом восседал на коне, сияя, как начищенный медяк, и раздавал благословения направо и налево, будто был не мелким рыцарем, а как минимум папой римским.

Гримо сполз с пони и тихо встал в стороне. Его никто не приветствовал. На него смотрели так, как смотрят на вещь, которая вернулась вместе с хозяином — с безразличием и лёгким отвращением.

И тут из двери донжона вышла Она.

Нет, не Изольда. До Изольды Гримо ещё предстояло дожить. Из двери вышла мать Гийома — мадам Агнесса де Бомон, урождённая де Клермон, вдова сира Рауля-старшего и, судя по всему, самое опасное существо в радиусе десяти лье.

Ей было пятьдесят три года, но выглядела она так, будто ей шестьдесят и каждый из этих шестидесяти лет она провела в состоянии хронического недовольства миром. Худая, прямая, как копьё, с лицом, высеченным из камня, и глазами, которые могли просверлить дыру в крепостной стене. На ней было чёрное платье (она носила траур по мужу уже пять лет, хотя, по слухам, терпеть его не могла) и белый чепец, из-под которого не выбивался ни один волос.

— Гийом, — произнесла она голосом, от которого молоко скисло бы на расстоянии. — Ты жив.

— Матушка! — Гийом спрыгнул с коня и бросился к ней, раскинув руки для объятий.

— Не трогай меня, от тебя воняет, как от мёртвого осла, — Агнесса отступила на шаг, брезгливо поморщившись. — Где остальные? Где твой отряд?

Гийом замер с раскинутыми руками.

— Мой отряд... э-э... они... выполняют задание! Да! Секретное задание! Я отправил их вперёд, чтобы они... разведали... обстановку.

Гримо стоял в тени и наблюдал. Рыцарь врал с таким старанием и так бездарно, что это было почти трогательно. Агнесса смотрела на сына с выражением человека, который давно смирился с тем, что бог наградил её наследником с мозгами курицы, но всё ещё надеялся на чудо.

— Гийом, — она подняла руку, прервав его словоизлияния. — Ты потерял отряд. Я знаю. Мне прислали гонца три дня назад. Двенадцать человек. Все мертвы. А ты — жив. Как обычно.

Гийом побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел. Его эмоции менялись так быстро, что его лицо напоминало светофор.

— Матушка, я... я сражался! Я убил...

— Ты спрятался, Гийом. Как в прошлый раз. И в позапрошлый. Но ты жив, а значит, Бомоны ещё стоят. Иди помойся. Ужин через два часа. И выгони свинью из зала — она опять нагадила у камина.

Она развернулась и ушла, оставив Гийома стоять с открытым ртом. Рыцарь постоял немного, потом повернулся к Гримо:

— Она... она рада, что я вернулся. Просто не показывает это. Так ведь, Гримо?

— Безусловно, милорд. Она переполнена радостью. Просто у вашей матушки... своеобразный способ выражения чувств.

— Да! Именно! Она всегда такой была. Сдержанная. Благородная. Это наша семейная черта.

«Ваша семейная черта — это патологическая тупость и удивительная живучесть», — подумал Гримо. — «Впрочем, последнее мне на руку».

Внутри донжона было темно, холодно и сыро. Стены были сложены из грубого камня, между которым зияли щели, затыканные тряпьём и мхом. Пол был покрыт слоем камыша и соломы, которые менялись, судя по запаху, раз в ледниковый период. Огромный камин в центре зала дымил больше, чем грел, а вместо люстры с потолка свисала железная рама с огарками сальных свечей, покрытых толстым слоем копоти.

Вся обстановка состояла из длинного дубового стола (покрытого пятнами и порезами от ножей), двух скамей, одного кресла (для Агнессы) и кучи сундуков вдоль стен. На стенах висели два гобелена, изображавшие что-то батальное, но моль поработала над ними так качественно, что рыцари на картинах больше напоминали призраков с дырками вместо лиц.

«Четыре звезды», — мысленно оценил Гримо. — «Из ста возможных. В моём мире за такой интерьер владельца бы оштрафовали, закрыли и, возможно, расстреляли. А здесь это считается неплохим жильём для мелкого дворянина. Великолепно».

Его поселили в конуре под лестницей — буквально в чулане, где хранились дрова, битая посуда и, судя по характерным следам, мыши вели активную социальную жизнь. Тюфяк с соломой, одно шерстяное одеяло (с дырками) и деревянный чурбак вместо подушки — вот и весь «номер люкс» для личного оруженосца.

— Царские хоромы, — пробормотал Гримо, осматривая свой угол. — Не хватает только шоколадки на подушке и тапочек. Хотя нет, тапочки тут не нужны — по этому полу лучше ходить в сапогах, чтобы что-нибудь не укусило.

Он разложил свои немногочисленные пожитки: нож, огниво, обрывок верёвки и кусок мыла, который он стащил в таверне. Мыло было его главным сокровищем. В мире, где люди мылись раз в сезон (и то по большим церковным праздникам), кусок щёлочного мыла был ценнее золота.

Гримо сидел на своём тюфяке, привыкая к темноте и запаху, когда услышал шаги. Лёгкие, быстрые — не мужские. Он напрягся, рука легла на нож.

Дверь чулана скрипнула, и в проёме появилась фигура, освещённая тусклым светом сальной свечи.

— Ты — горбун моего брата?