Сергей Галактионов – Бумажный журавль (страница 5)

Но это — другая глава.

А пока — апрель. Весна. Лепестки на воде. Тихий плач за стеной. И девятнадцатилетний мальчик, который верит, что мир устроен справедливо.

Он заснул. И ему приснилась река, полная бумажных журавлей.

Глава 2. Сталь и соль

Май 1943 года. Военно-морская база Курэ.

Поезд из Хиросимы шёл сорок минут.

Сорок минут — ничтожное расстояние, полчаса на велосипеде, если ехать быстро. Но когда вагон тронулся и перрон начал медленно уплывать назад, Кэндзи почувствовал, что между ним и домом разверзается пропасть, которую нельзя измерить километрами. Мать стояла на платформе, маленькая, прямая, в тёмном хлопковом платье, перешитом из старого кимоно. Она не плакала. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую Кэндзи видел у неё каждое утро последних трёх дней: неподвижной, аккуратно приклеенной к лицу, как маска театра Но. Рядом стоял отец — тоже прямой, тоже неподвижный, с рукой, застывшей в незаконченном жесте, то ли прощание, то ли благословение. Они становились меньше. Потом — совсем маленькими. Потом перрон завернул за угол, и Кэндзи увидел в окне только пути, шпалы, серый гравий насыпи и небо над всем этим — высокое, бледное, равнодушное.

Тиэко не пришла на вокзал. Они договорились об этом накануне, на мосту, в их последнюю встречу. Она сказала: «Я не приду провожать тебя. Я не хочу стоять на перроне. Все женщины на перронах — одинаковые. Я не хочу быть одинаковой». Он понял. Она не хотела становиться частью ритуала, в котором слёзы предписаны, поклоны отмерены, слова выверены и ничего — ничего — не принадлежит тебе лично. Вместо прощания она просунула ему в ладонь бумажного журавлика — второго, побольше, сложенного из страницы школьной тетради в линейку. На крыле, если развернуть, можно было прочитать: «Задача 14. Вычислите площадь треугольника со сторонами...» Тиэко тихо рассмеялась, когда он заметил это: «Теперь у тебя есть нерешённая задача. Придётся вернуться, чтобы узнать ответ».

Журавлик лежал в нагрудном кармане, рядом с первым — тем, что мать зашила в пояс. Два бумажных журавля. До тысячи — девятьсот девяносто восемь.

В вагоне было тесно. Человек двадцать призывников — таких же, как он: молодые, стриженые, в штатском, потому что форму выдадут на базе. Некоторые ехали с родственниками — матерями, отцами, младшими сёстрами, которые сидели рядом и держали призывников за руки, за рукава, за края одежды, будто боялись, что те исчезнут прямо сейчас, растворятся в воздухе между Хиросимой и Курэ.

Напротив Кэндзи сидел парень его возраста — худой, остроносый, с торчащими ушами и взглядом, в котором смешались испуг и любопытство. На коленях у него лежал аккуратный фуросики — узелок из синей ткани, завязанный так туго, что ткань побелела на сгибах.

— Мураками Кэндзи, — представился Кэндзи, слегка наклонив голову.

— Ониси Сюдзо, — ответил парень. — Из Кои. Рядом с Хиросимой. Ну, ты знаешь.

Кэндзи знал. Кои — пригород, рыбацкий посёлок на берегу залива. Там пахло водорослями и соляром, и летом на отмелях можно было собирать моллюсков.

— Во флот? — спросил Кэндзи.

— Ага. Механиком, наверное. Я до этого работал на верфи. Клепал обшивку на транспортниках. Руки вот, — Ониси вытянул ладони, — видишь? Пальцы кривые. Это от заклёпочника. Вибрация. Через полгода суставы начинают гнуться не в ту сторону. — Он пошевелил пальцами, и Кэндзи увидел, что мизинец и безымянный на левой руке действительно слегка отклонялись вбок, как ветки, согнутые ветром. — Зато знаю, как устроен корабль изнутри. Каждую переборку, каждую заклёпку. Корабль — он как человек: снаружи красивый, а внутри — кишки, провода и ржавчина.

Ониси говорил быстро, нервно, заполняя тишину словами, как штукатур заделывает трещины. Кэндзи скоро поймёт, что это его способ справляться со страхом: Ониси боялся тишины. В тишине приходили мысли, а мысли в мае 1943 года были опасным грузом.

— А ты откуда? — спросил Ониси.

— Из Накадзимы. Центр Хиросимы.

— О! Городской. — Ониси присвистнул. — А я деревенский. Мой отец рыбак. Был рыбак. Сейчас ловить нечего — армия забирает весь улов. Выходит в море, тянет сети, всё, что поймал — сдаёт. Себе оставляет мелочь, которую даже кошки не едят. — Он усмехнулся. — Знаешь анекдот? Рыбак поймал рыбу. Рыба говорит: «Отпусти меня, я исполню три желания». Рыбак отвечает: «Мне хватит одного — скажи, где ты пряталась, я туда сети поставлю». Рыба: «Не могу, это военная тайна».

Кэндзи фыркнул. Ониси просиял.

— Видишь? Смеёшься. Значит, подружимся. Я всегда говорил: если человек смеётся над моими шутками, он либо хороший, либо глухой.

За окном мелькали рисовые поля, оросительные каналы, деревеньки из пяти-шести домов, сгрудившихся вокруг маленьких храмов. Мирный пейзаж, пасторальный, почти открыточный. Но если присмотреться, можно было заметить приметы войны: на полях работали в основном женщины и старики, согнутые в три погибели над ростками риса. Мужчин призывного возраста не было. Некоторые поля стояли заброшенными — некому обрабатывать. На перекрёстках дорог торчали зенитные установки, задравшие стволы к небу, как мольбы. На крыше сельской школы кто-то нарисовал белым огромный иероглиф «верность».

Поезд замедлил ход. Залив Курэ открылся внезапно — между двух холмов, поросших соснами, блеснула синяя полоска воды, и тут же — серая, громоздкая, подавляющая масса кораблей. Военно-морская база Курэ была крупнейшей в Японии. Здесь строили линкоры и авианосцы, здесь ремонтировали подводные лодки, здесь стояли эсминцы, крейсера, минные тральщики — десятки кораблей, сотни, целый стальной город на воде. Трубы дымили. Краны двигались. Грохот клёпки, визг пил, гул моторов — всё это накрыло вагон разом, как волна.

— Ого, — выдохнул Ониси, прижавшись лицом к стеклу. — Смотри. Вон тот, большой. Это же... это «Ямато»?

Кэндзи посмотрел. Там, за внутренним рейдом, за лесом мачт и надстроек, возвышалось нечто, не похожее на обычный корабль. Оно было слишком огромным. Линкор «Ямато» — самый большой военный корабль в истории человечества: семьдесят два тысячи тонн водоизмещения, девять орудий калибра 460 миллиметров, каждое из которых могло забросить снаряд весом в полторы тонны на расстояние сорока двух километров. Он стоял у причала, серый, неподвижный, и даже издалека ощущалось то, что моряки называли «тяжестью» — не физической, а какой-то метафизической: присутствие этого корабля менял воздух вокруг себя, делало его гуще, плотнее, значительнее.

— Красавец, — прошептал Ониси.

Кэндзи промолчал. Он не знал, что «Ямато» — этот символ японской морской мощи, этот плавающий храм, построенный в тайне от всего мира — через два года будет потоплен американскими самолётами по пути к Окинаве. Три тысячи моряков утонут вместе с ним. Но сейчас, в мае сорок третьего, «Ямато» казался непобедимым. Как замок Хиросима. Как сама Япония. Как всё, что рушится.

На платформе станции Курэ призывников встречал младший унтер-офицер — мужчина лет тридцати, невысокий, жилистый, с лицом, словно вырубленным из серого камня. Его фамилия была Хаттори, и он смотрел на новоприбывших с выражением, которое Кэндзи впоследствии научится хорошо распознавать: смесь скуки, презрения и профессионального безразличия, с которой мясник смотрит на очередную тушу.

— Построиться! — рявкнул Хаттори. — В две шеренги! Быстро!

Двадцать три человека попытались выстроиться в подобие строя. Получилось плохо. Они были штатскими — портными, рыбаками, студентами, учениками, клерками — и понятия не имели, как стоять в строю. Кто-то встал слишком близко к соседу. Кто-то — слишком далеко. Один парень — высокий, бледный, с длинными нервными пальцами — держал перед собой фуросики, как щит.

Хаттори прошёлся вдоль строя. Медленно. Каждый его шаг — хруст гравия под каблуком — звучал как удар метронома. Он остановился перед высоким парнем.

— Имя.

— Ми... Миура Тацуо. Из Ономити.

— Что в узелке?

— Вещи, господин унтер-офицер. Мать собрала.

— Мать. — Хаттори протянул руку. — Дай.

Миура отдал узелок. Хаттори развязал его, перебрал содержимое: сменная рубаха, носки, зубная щётка, маленькая жестяная коробка с домашним печеньем, фотография — молодая женщина с ребёнком на руках.

Хаттори поднял фотографию.

— Это кто?

— Жена. И дочь.

— Сколько дочери?

— Год и три месяца.

Хаттори задержал взгляд на фотографии. На долю секунды — не больше — что-то мелькнуло в его каменном лице. Потом он вложил фотографию обратно в узелок и бросил его Миуре.

— На базе хранить личные вещи запрещено. В каптёрке получишь форму, номер и койку. Всё, что привёз из дома, сдашь. Фотографию можешь оставить. Всё остальное — на склад. Вопросы?

Тишина.

— Вопросов нет. Шагом марш.

Они пошли. По асфальтовой дороге, мимо складов и мастерских, мимо казарм, мимо огромного сухого дока, в котором стоял остов корабля — полуразобранный, с торчащими рёбрами шпангоутов, похожий на скелет кита. Воздух пах металлом, мазутом, солью и ещё чем-то — резким, химическим, чего Кэндзи не мог определить. Потом понял: краска. Корабли постоянно красили, потому что морская вода разъедала любое покрытие за считанные месяцы.

Казарма оказалась длинным деревянным бараком, похожим на конюшню. Два ряда двухъярусных коек, разделённых узким проходом. На каждой койке — тонкий матрас, набитый соломой, серое шерстяное одеяло, жёсткое, как картон, и подушка, которая была подушкой только по названию — на самом деле это был холщовый мешок, набитый гречневой шелухой. В дальнем конце барака — умывальная: десять раковин, два душа с холодной водой, ряд деревянных лавок.