Сергей Филиппов – Голоса Бестиария. Сборник рассказов (страница 5)

Больше такого не повторялось. Но было же раз. Значит, не раз бывало раньше, и может снова случиться.

«Она и теперь прилегла на минутку дремануть на траве, во сне встала да пошла в чащу, дороги не разбирая… Так и было, к гадалке не ходи! Ну да я уж сходила, дура старая. Ох, мало нам было чеканутых в своей семье – он чужую чеканутую привёз, с другого края страны!»

Катерина бросила фото, заходила кругами по кухне.

«Как мне её любить-то? Звать назад, хотеть вернуть – это да. Она нужна, ничего не поделаешь. Хлебнёт Валерка горя через неё. Но потом. Пока хорошо у них всё. Может, хоть сынишку вырастят, а там уж… А пока – нужна. Я её приму, я её позову, я перед ней всю жизнь молчать буду. Но любить-то как через силу?»

Что-то блеснуло с холодильника лимонной позолотой. Катерина снова вспомнила о проклятой чайной жестянке. Взяла, села с ней у окна.

Банка обшарпанная, но оставшиеся краски блестят чистотой и весельем. Слоник выглядит по-детски, похож на мышонка из мультика. Снова вызвал улыбку: смешно было представить, как мрачная, скрюченная, косматая, почерневшая от злобы и времени, Зойка в своей вечно тёмной, прокопчённой ядами хате, осторожно протирает эту баночку, похожую на ёлочную игрушку – не хочет её грязной оставлять, как прочее всё в её хозяйстве. Тоже улыбается, может быть.

Вспомнив ведьму, Катерина лучше вспомнила их разговор.

«А моя любовь и не нужна. Чем она Ирке помешает с лешаком венчаться? Ничем. А вот если… Если я что-то вспомню… Что я могу вспомнить-то? Ну… Что-нибудь… В хате одна…»

«Чай» из травок оказался горьким как свежая полынь. Горечь не проходила, а раскрывалась во рту всё новыми оттенками мерзостного вкуса. Плесень, тухлятина, мыши с клопами… Лицо кривилось само собой, дёргалось спазмами. Женщина мотала головой, фыркала, чихала, издавала разные невольные звуки отвращения. Встала, пошатнулась, упала на пол. Пару раз поднялась и упала снова. В один момент ей показалось, что лицо перекосило непоправимо, навсегда, голос стал нечеловечески высокий. А пол слишком близко. А горечь со всеми привкусами разом прошла.

Несколько минут ушло на истерику, метания, короткий обморок, попытки плакать, убегать, куда глаза глядят. Катерина начала думать только на улице, на проезжей части, учуяв, а потом и заметив соседского рыжего кота на заборе. Пришлось брать себя в руки и со всех ног ломиться в придорожную траву и дальше – в лес. Больше не было времени спорить с очевидным: Катерина превратилась в мышь. К счастью, Рыжик ленив и раскормлен, он и не дёрнулся с места. А то бы несдобровать.

Приближаясь к лесу, Катерина начала слышать Зов. Узнала, потому что раньше слышала. Да, теперь она вспомнила и его, и то место, куда он привёл тогда. Зов был слышен, но не был обязателен, Катерина шла за ним по своей воле. В пути замечала других животных. Все они или замерли на месте, или бежали в ту же сторону – для них Зов Хозяина Леса был приказом, которого нельзя ослушаться.

Её тоже замечали, провожали взглядами, но не трогали и не гнали. Животные не отличали поддельную мышь от обычной. Даже другие мыши не выказывали недоверия.

Поняв это, Катерина взобралась на невысокую ветку и удачно спрыгнула на спину косули. Так и поехала на ней до места сбора.

В пути было время перевести дух и подумать. Странно. Женщина ощущала себя в теле мыши и отчасти видела её глазами. Но в то же время многое видела как бы со стороны, как во сне, как в телевизоре.

«Может, я не превратилась, а вселилась? Тело моё лежит дома на полу, а бедная мышка из подпола едет в сердце леса на косуле… Тело… Спящее, или труп?»

Прислушалась к себе и поняла, что ей безразлично. Если правда существует колдовство, и лешие, и черти, то есть и бог. Тогда она всю жизнь была великой грешницей. И поделом ей все мучения. Тогда пойдёт она в церковь доживать свои дни в виде мыши. Не будет свечки жрать, а будет на службах тихо в углу сидеть, поклоны бить и каяться. А если нет колдовства, если она опилась дурманом, то поделом ей будет позор на седины, что ведьме поверила. Даже смерть будет поделом. Хоть она и младше Зойки лет на сорок, и подружки её Надюшки лет на двадцать. Но, видно, мозги у ней спеклись раньше, чем у этих двух. Так и нечего небо коптить поломанным трактором.

Вот только молодым помочь, хоть и шанс малый.

Влетела косуля в густой ельник. Так мчалась, что сама поцарапалась, пассажирку чуть не скинула. А за ёлками виднеется зелёный и голубой огонь.

Мерцают, кружатся болотные огоньки над широкой поляной, куда они выскочили. А поляна-то вся забита зверьём. Посреди поляны – свежий сруб двухэтажный. Чистый, узорчатый, расписной, как теремок из книжки. У теремка этого – лестница к порогу высокая, с кружевными перилами. На лестнице Ирка и лежит. Вкруг неё звери вьются, ластятся, да всё пытаются угостить. То птичка ягодку подсунет, то белочка – орешек расколотый, то медведь – соту медовую. Леший, видно, в хате ждёт. Как примет невеста свадебное угощенье, так он выйдет, перенесёт её через порог – и поминай как звали.

Да невеста капризничает. Глаза закрыты. Ворочается, как во сне. То хихикает, то хмурится, отбрехивается, то будто пугается. Зверей иногда ручкой погладит. Но от угощений воротит нос. Что на губы попало – сплюнет. Надолго ли? Уговаривает её лешак во сне, сказки показывает. Не одна так другая сказка подойдёт – прогнётся девка. Вон она уже покраснела и улыбается завлекательно. Хоть и не девка уже. Но для этого пня замшелого и Катерина за молодуху сошла бы.

«А вдруг он и спутал? Из-за одёжи?» – испугалась Катерина. Опрометью бросилась к невестке.

Та одета в старые Катеринины красные лыжные штаны и Валеркину рыбацкую куртку, отцово наследство. Потому что дура набитая, который год сюда ездит, и каждый раз в городском, дорогом, что и по двору носить жалко. Вечно ей надо выдавать «наряды», что в доме найдутся.

Забегала мышка по куртке, заглянула в каждый карман. Всегда в них что-то да заваляется. И правда, в одном внутреннем нашлась горстка семечек. Валерка – большой любитель, всюду их держит, как хомячий запас. Три штучки разлущив, забралась Катерина к Иркиной роже, да чуть не силой впихнула семечки в рот. Та могла бы и выплюнуть, но нет, жевать стала.

Увидели звери, что невеста приняла дар. Завыли, запели, запищали, затопали, захлопали – жениха зовут. А вот и он, вышел на порог. Пугало пугалом. Всё сучья да коренья, лицо как из коры, лохмы – рыжий мох, лишайник, хвощ сухой да папоротник. Криво-косо гимнастёрка напялена, вся в дырьях, а в них – цветы и шишки воткнуты, как ордена. На голове – котелок мятый, в шуйце – рожок пастуший. На поясе красная тряпка повязана – похоже, знамя где-то спёр. Может, у партизан ещё.

«Ишь, кобель, наряды любит! Как вернётся дурёха, надо штаны эти сжечь. И куртку – пёс с ней. И следить, чтобы в красном больше в лес не совалась!»

Шмыгнула Катерина назад, за пазуху. Там, через присмотренную дырку, в подкладке спряталась. Чует – поднял лешак девушку. Воркует что-то, несёт. Встал, примолк. Да как развернётся, как швырнёт её с порога наземь. Как завоет хуже лося, как затопает! Слышно, что зверьё молча кинулось врассыпную. И Ирка с ними вместе подскочила – и бегом. Тоже молча. Значит, пока не проснулась.

«Может, и не проснётся никогда», – волновалась Катерина. Ещё больше волнения стало, когда дурында куртку потеряла на бегу. Пришлось следом бежать по запаху, сильно отставая. На рассвете уже нашла на просеке, с которой деревенские поля видны. Спала невестка сном младенца, свернувшись у валуна. Тут её можно было оставить. Проверить тело своё – живо аль нет? Потом вернуться.

Спустилась мышка в низину, поднялась на горку, откуда уже хаты видать. Увидела с горки, как солнце из-под земли выглядывает.

И проснулась Катерина дома на полу.

4.

Голова кружилась, отлёженную руку прошило ёжиками. Но больше никаких признаков целой ночи беготни. Поспала и поспала, отдохнула. Солнце стояло намного выше, но никого ещё дома нет. Катерина подскочила, огляделась. Вытряхнула заварку в печь, сполоснула кружку. Жестянку с травками сунула в карман. Чтобы не забыть эту дрянь в хате, чтобы никто случайно не заварил, не понюхал. Подумав, из серванта три купюрки ухватила. Побежала вон, чтобы проверить место, где невестка снилась. Но на краю деревни заметила толпу.

Там, в плотном кругу, стояла Ирка. Без куртки, помятая, косматая, с руками, поцарапанными об ветки, с тенями вокруг глаз – темней обычного. Но весёлая. И точно в себе. Катерина пробилась к ней, в глаза заглянула.

– Живая, что ль?

– Ну что вы, Катерина Борисовна? Что вы тут все всполошились? Я просто вчера…

– Ну, добро, – прервала свекровь. Хлопнула по плечу и ушла, бросив: – Дома расскажешь.

Знала, что проводят её осуждающими взглядами. Некоторые спросят потом: «Чего девку тиранишь?» А другие скажут: «Так их, молодых. Чтоб не баловали.» Пусть говорят. Лишь бы не увидели, как слёзы на глаза навернулись. Не так ещё Катерина стара, чтобы нюнить по-бабьи. И невестка чтоб не подумала, что мегера свекровь её с перепугу полюбила. Не полюбила. Зла не желает и рада, что обошлось. Но лишнего не надо. Пусть хуже думает, чем начнёт в душу лезть, как она с людьми привыкла.

Шагая по дороге в сторону Зойкиного хутора, увидала Валеру. Бежал опрометью, глаза навыкате. Кивнул вопросительно – мать кивнула утвердительно – помчался ещё быстрей. Следом двое мальчишек – видно, их посылали за ним. Следом – Юрка. Прихрамывает. Это с армии.