Сергей Филиппов – Голоса Бестиария. Сборник рассказов (страница 4)
Катерина прошла в комнату, устало опустилась на лавку у окна, хоть её не приглашали. Но ведь и не гнали пока. Одним пальцем отодвинула занавеску, глянула вдаль. Там, среди леса, можно было разглядеть мелькающие фонарики и факелы. Ищут. Вся деревня ищет. И найдут конечно. Конечно. Что она забыла в хате старой ведьмы? Какой ещё лешак?
Если бы не все те случаи, когда она в соседние деревни ходила за много километров – помогать там в школах, где не хватало учителей. Те случаи, когда она не слушалась этого тянущего водоворота в солнечном сплетении – и встречала то волка, то лихого человека, то на ровном месте падала и ломалась. А как стала слушать – никого больше не встречала, не ранилась ничуть. Сворачивала, петляла, останавливалась или бежала без видимой причины – до тех пор, пока водоворот не рассасывался сам собой. Иногда от мысли одной слабел, если мысль верная. Если её послушаться. А если нет… Если думать, что Петька-троечник – парень недисциплинированный – опаздывает, и ладно. Загулялся, зашалил. Если это думать, кишки так и скручивало. А подумаешь: «Надо выйти, встретить», – отпускает немного. Выходишь – ещё легче. Идёшь всё дальше в сторону его хутора – легче и легче. А как найдёшь его в канаве, в сугробе, с вывихнутой ногой – совсем проходит. А не пошла бы? Не послушала бы глупое суеверное чувство? Так и крутило бы, пока поздно не стало.
Полночи крутило, пока по лесу бегала с другими, искала. Пока не смирилась, что водоворот одного требует: пойти к Зойке. К злыдне этой, через которую, может, и заблудилась дурёха столичная.
Как это – через неё? Сглаз? Колдовство? У Катерины от одних мыслей щёки со стыда вспыхивали.
И всё-таки… Как сейчас, в этой хате, под грудью полегчало. Как задышалось свободнее.
– Зоюшка…
– Вона как! Зо-оюшка!
Катерина прикрыла глаза. Стыдно. Ещё бы не стыдно! Подлизываться, врать. Надеяться на мракобесие. А что делать-то?
Когда отец ушёл, так же крутило в пузе. Она ничего не сделала. Он не вернулся. Когда мужа на скорой увезли…
– Зоюшка. Христом-Богом…
– Вона как! – ведьма уронила нож в капусту, притворно-испуганно всплеснула руками. – Христом-то, батюшкой! Богом-то! Черти тебя подменили, Катюш!
– Ну прости, Зоя! Что ты хочешь услышать?! Что мне сделать? В ножки тебе упасть, такое ты любишь? – не выдержала гостья, ударила кулаком по подоконнику. – Ты любишь, я помню! Чтобы просители лбами об пол стучали, как перед попом, и тряслись со страху! Чтобы перед тобой как черви ползали! Ну, хочешь – поползу? Ты скажи – я поползу! Мне на себя, старую, плевать. Но сын без неё зачахнет, без дуры этой! А внук? Куда такому маленькому без матери? Есть у тебя сердце, Зоя? Чего ты хочешь? Ну, говори!
– Тебя не поймёшь, – ведьма повернула кочан поудобнее и снова застучала ножом. – То ни бога нет, ни чёрта, ни сглаза, ни наговора. А я – шарлатанка и мракобеска, народ эксплюатирую. А то я така великая колдунья, что лешему приказывать могу! Хотела бы, Кать, да никто того не может.
– Леший, – Катерина безнадёжно закрыла глаза пальцами. С новой волной отвращения к себе почувствовала под ними влагу. Слёзы бессилия перед заклятым врагом. Не Зойкой – леший с ней, раз она так хочет. Перед страхом неизвестности, слабостью человека в природе. Извечный страх, что заставлял древнего человека идолов жиром мазать и в бубен бить, сломал и её саму наконец. – Пусть будет леший. Но что нам делать? Можешь ты помочь?
– Я не могу. Сынок твой пусть попробует, муженёк ейный.
– Это как?
– Пусть карточку её возьмёт, смотрит на неё – и любит.
– Чего?
– Та-во. Любит он её?
– Любит, обормот пустоголовый.
– Ну пусть смотрит на лицо, в глаза. И любит, как умеет, зовёт, вернуть хочет. На что хватит его душонки безбожной. Если есть она. Если девка тоже любит, то услышит, и лешаку откажет, не пойдёт под венец.
Катерина вздохнула, не понимая, что и думать.
– Только если взаправду любят. А то старый умеет уговаривать. Да сама знаешь.
– Кто? Что я знаю?
– Лешак. Под венец упрашивать умеет, завлечь. Не помнишь, да? И она не вспомнит. Если выйдет. А потом следующая девка из ваших так же заблукает. Девки не будет – пацана утащит. То ли в прислугу, то ли усыновит. Привязался он к вашему дому. Говорила я тебе: съезжай, да подальше, – Зойка поковыляла от стола, достала из-за шторки на подвесных полках небольшой пёстрый жестяной коробок. – Хочешь, травки заварю? Попей, не спеши. Глядишь, и вспомнишь. Не всё, но главное.
Катерина невольно улыбнулась блеснувшему на боку жестянки чайному слонику – посланнику от цивилизации в первобытное болото, где она тонула сейчас.
– Не надо мне твоих дурманов, Зоя. Под ними я и лешего вспомню с водяным, и ангелов с колёсами. Какая польза? Ты поможешь или нет? Скажи конкретно, не рви душу.
– Я сказала. Не помогу, не в моей власти. Что сказала – то и делайте. Другой методы нет, – старуха вернулась к своей капусте, оставив жестянку на лавке, возле гостьи. – Травки возьми, дома попей. Только когда одна в хате будешь. Бесплатно даю. По старой дружбе.
На последних словах Зоя захихикала, ещё больше согнулась над разделочной доской и немного переступила, оказавшись к Катерине спиной. Теперь она стала настолько похожа на Бабу Ягу из кино, рубящую на холодец чью-то голову, что Катерина начала терять последнее чувство реальности. Комната поплыла, как при высокой температуре в грипп. Казалось, вот-вот упадут занавеси с нарисованными декорациями, ударит в глаза свет софитов, крикнет кто-то сверху, с режиссёрской стремянки: «Стоп, снято!»
Катерина буркнула невнятные благодарности, сама не зная, за что. Встала осторожно, чтобы не качаться, и пошла домой как в море по палубе. Только через четверть часа, подходя к своей калитке, укрепилась она в надёжности мира. И заметила в руке жестяную коробку со слоником.
3.
Войдя в дом, оперлась о дверь. Постояла, не включая свет. Тишина, только ходики глухо тикают в спальне. Мир был реальным, а в голове понеслись дурные мысли, чужие. Или не хотелось признавать их своими. Признавать, что они так легко подчинились бреду сумасшедшей столетней злой колоды.
«Валеру я из леса сейчас не вытащу. До утра пробегает, час поспит и побежит снова. Любит… Он и так любит, хочет вернуть, ищет. К чему фотокарточка?.. А к тому, что он боится. Он сейчас и не хочет плохое думать, а в голове картины страшные. Как найдёт жену мёртвой, раненой, искалеченной. Обрывки одежды и следы крови. Рыщет по лесу, а в голове так и роится одно хуже другого. Как лежит она, бледная, мёртвая от потери крови, а нога – в браконьерском капкане».
Катерина постучала кулаком по лбу, чтобы выгнать картину, что сама слишком ярко представила.
«Ну вот, боюсь же я представлять плохое. Так чего не верю, что хорошее представить – полезно?»
Она побежала в спальню. Выдёргивала из серванта, быстро листала на столе альбомы с фотографиями. От темноты и нервов не могла сообразить, какой нужен. Наконец нашла. Большая, на альбомный лист, портретная фотография. Как раз видеть хорошо с её зрением и в темноте. Почему в темноте, почему свет не включить? Чтобы соседи не заметили, что она вернулась, искать перестала? Чтобы глупости эти делать втайне даже от себя?
«В лес бежать? Нет… Валера и слушать не станет. Скажет, что я сама не ищу и ему мешаю. Объяснений не послушает. А послушает – не поверит. А смогла бы я объяснить?..»
Вернулась в кухню, села за стол у окна, за которым слабо мерцал сквозь крону берёзы уличный фонарь. Вытянула руку с фотографией, будто невестка сидит напротив.
Внук у Люськи ночует. У неё там семеро по лавкам. Поиграли, поели да спать легли, ничего не зная о пропаже. Чтоб ребёнка не пугать. Так что теперь, к нему идти, пугать всё-таки? Сможет ли малыш понять то, что она сама не понимает? Нет, конечно.
Катерина прищурилась, глядя в глаза портрету.
Перед свадьбой снималась, в свадебной причёске, но ещё не в платье. Стрижка короткая, по моде завитая.
«И чем этим новым временам женские косы не угодили? Стригутся короче некуда! И завиваются в парикмахерских, чтобы самим даже не расчёсываться. От лени всё! А может и к лучшему. Какая у Ирки была бы коса на её три волосины?»
Левая рука невольно погладила свёрнутую косу на затылке. До сих пор густая, тяжёлая – гордость их рода.
«Если внучка будет, в меня пойдёт или в мать?.. Эх, попортила нам кровь, кура ощипанная».
Катерина мотнула головой. Если уж так вышло, что она одна может, по совету ведьмы, на карточку пропавшей смотреть, она и должна эту куру любить.
А как её любить, как? Глаза узкие, будто бабка с китайцем путалась. Улыбочка эта жабья. Тени вечные под глазами, будто спала последний раз позапрошлой осенью. Не то чтоб совсем некрасивая. Но странная. Раздражает! А характер? Хорошая, улыбается, скромная как будто. А сама разоденется что клоун. И всюду без мыла влезет, со всеми лясы обточит. Нет бы дома сидеть, мужу блинов напечь, свекрухе помочь в курятнике прибраться. Нет, она уже и в школе, и в клубе, и на фельдшерский пункт в соседнюю деревню сбегала. Беспорядочная девка, неугомонная!
Даже во сне покоя нет. Раз поднялась, не просыпаясь, вышла во двор и давай метлу отчитывать, что та статью задерживает, коллектив подводит. Насилу Катерина её в дом завела, уложила. Она тогда испугаться не смогла, разозлиться не смогла, даже обеспокоиться. Очень уж было любопытно послушать, как невестка бранится, когда слова не выбирает, не строит из себя херувимчика.