Сергей Филиппов – Голоса Бестиария. Сборник рассказов (страница 3)

Сказала, крышку задвинула. Сразу понятно – не простая крышка, так и давит она, не пробиться. Опустил Мертвец взгляд, увидел снова под ногами папоротник, пошёл по кругу. Насколько мог ещё думать, подумал, представил, как не скоро доведётся пожрать. И впервые со смерти почувствовал злобу.

Невеста

1.

Справа за деревьями – весёлый говор Люськи, взрывы её хохота над своими шутками. С ней шли девочки и женщины помоложе. Скоро, по её инициативе, все они затянули песню. Слева, за кустами и тропинкой, чуть ниже по склону, бормотали старшие. Ире казалось, что чаще звучит голос Катерины Борисовны – свекрови. Скорее всего, та жаловалась подругам на невестку. Что одета не так, говорит не так, сына кормит не так, внука воспитывает из рук вон, работает не там…

Подумать только: журналистка! Разве женское это дело – бегать повсюду, вынюхивать, общаться с кем попало? Женщине надо работать учительницей, медсестрой, ну пусть врачом, ну пусть бухгалтером, ну у станка! Сидеть, в общем, на месте и не шляться. И газетёнка их мелкая, получка никакая. На одном энтузиазме работают. А к чему энтузиазм – к шлянству? Подрабатывать приходится. Валерка пристроил на своём заводе на проходной полсмены сидеть. А что такое проходная? Это через тебя весь завод проходит туда-сюда. Все полюбуются, поговорят, пошутят, подмигнут, конфетку подарят. А бывают и ночные смены, и не все с мужниными совпадают. А хоть бы и совпадали. Валерка, бедный, деталь точит, а жена его молодая тем временем инженеру очередному подмигивает. И так далее, и так далее…

Ира этого и в глаза наслушалась, так что на свекровь не злилась всерьёз. Катерина Борисовна («Екатерины в Петербургах на балах. А мы – люди простые. В Москве своей будешь меня хаить перед мамкой – тогда и зови как хочешь») в юности сама натерпелась подобного, если не хуже. А теперь невольно возвращает старые обиды, хоть и не по адресу.

Ира помнила отлично, как старшая сестра – на восемь лет старше двух младших погодок – клялась ей, что никогда-никогда не будет такой, как мать. С её старорежимными запретами и глупостями про манеры и дворянскую кровь, которые должны уберечь дочь-старшеклассницу от общения с «хамами и босяками». Тогда в доме и дня не проходило без скандала на эти темы. А теперь сидят на кухне как две матрёшки, пьют чай синхронным движением рук и в одной тональности вздыхают о неудачном браке младшенькой. Почему брак неудачный? А какой он может быть с босяком и хамом?

Ира вышла на широкую солнечную полянку, над которой властвовал огромный дуб с толстыми, кривыми, размашистыми ветвями. Ягод здесь было не видно. Но девушка присела на мшистую корягу, поставила ведро возле ног и вздохнула глубоко, с улыбкой. Решила посидеть минут пять, полюбоваться на лесного великана.

Она рада была находиться здесь. В этом лесу, в этой деревне под Хабаровском. Рада была, что живёт и работает в Хабаровске, куда никак не дотягиваются связи небедных, уважаемых в Москве родителей, уже и сестёр. Хоть она их и любила, и скучала. Но издалека это было куда проще, чем из соседней комнаты.

Рада, что свекровь хоть не любит её, но принимает. А главное, такая нелюбовь к невестке могла бы перекинуться на детей. Но нет, внука Катерина Борисовна обожает отчаянно, и всё просит новых ей нарожать. Штучки три.

Ира в самом деле уважала свекровь. Оттачивая навыки журналистики, она всё в деревне разузнала за четыре года поездок в гости. И не только слухи от болтушек вроде Люси, а даже от самых молчаливых стариков и насупленных детишек. Знала про вечную вражду Катерины Борисовны с двумя местными ведьмами – Зоей Карповной и Надеждой Никитишной. Знала даже, что ведьмы в самом деле ведьмовали. Обеих в разное время разные люди замечали за чем-то эдаким. То на кладбище пасутся, землю с могил гребут, то в ночь идут травы собирать. То вовсе голышом под луной скачут.

Про старшую – Зою Карповну – точно известно, что прежде была она важной на селе знахаркой. Жила на отшибе, почти в лесу, как настоящая Бабка Ёжка. И прибывшая из райцентра молодая пигалица – учительница, атеистка, активистка, комсомолка, спортсменка, красавица – попортила старухе много крови. Конечно, борьба с дремучими верованиями началась раньше и проводилась многими. Но «Катька-жидовка» приняла на себя весь колдовской гнев на советскую власть.

Позже старуха нашла ученицу или просто коллегу по ремеслу, чуть моложе себя. Собрали они целый клуб недовольных юными учительницами, что в срамных штанах на лыжах по улице бегают и детей к тому приучают. И стали Катерину Борисовну с её друзьями и коллегами всячески изводить. Время было не на их стороне, а всё-таки выдерживать такое – надо иметь сильный характер.

Вражда тянулась до сих пор. Хоть свекровь растеряла многие свои передовые взгляды, но так и не поддавалась блуждающей по селу идее, что ведьмы её-таки сглазили. Что загадочная смерть её отца, слишком ранняя болезнь сердца и смерть мужа, непутёвость старшего сына, побег из дома младшего, женитьба его на «московской престетутке» – это всё проклятие.

Нет, нет, Катерина Борисовна понимала отлично, что мужчин в деревне губит тяжёлая работа и «горькая». Что последним «проклятием» Валерик заразиться успел, но успел и убежать, чтобы не затянуло слишком. Получил образование, опыт на столичной стройке. На заводе своём теперь – уважаемый человек, хотя многим мастерам в сыновья годится. Что в тайне от невестки рюмочку поднести, чтобы мать больше любил, удаётся ей только потому, что невестка держит в строгости и лишнего ему не дозволяет.

Да и Юра – старший его брат – не такой уж бедовый. Просто любит путешествия, приключения. Любит порассказывать – хоть книжки пиши, барон Мюнхгаузен обзавидуется! Он стал бы, может, полярником, капитаном дальнего плавания, космонавтом даже. Если бы не пил. Но это с магией никак не связано.

И как бедной женщине с такой судьбой не обозлиться на кого-нибудь? Главное, что не на детей. Она ещё ведёт уроки в местной школе. Говорят, любимая учительница для многих, хоть и строгая. И внука любит.

А Ира – взрослая, понимающая, она потерпит и «шлянство», и «подмигивающих инженеров». Глупости это, мелочи. Хорошего в жизни больше.

Вот сейчас они наберут ягод, сядут вместе в большой избе Люси, станут перебирать и раскладывать в банки, чтобы всем поровну. Тогда и бурчание про нерадивую невестку прекратится. Перед местной молодёжью не хочет Борисовна выглядеть ворчливой старухой. И при Валерке никогда такого не болтает. Это бы значило сразу поссориться, месяц от него слова не услышать. И Юрка, уже успевший дважды развестись, взял шефство над семьёй младшего. Хоть помощи от него мало – сам иногда одалживал. Но в обиду не даст никому, даже матери.

Да и мало в деревне обидчиков. Ира улыбнулась, снова подумав, как хорошо здесь заведено ягоды и грибы вместе собирать, большой компанией, вместе перебирать, поровну делить. Глянула в ведро – только половина. И голоса уже не слышны. Вперёд ушли, догонять надо. Полянку искать получше.

– Хорошо ли тебе, девица?

Ира вскинула взгляд снова на дуб, от которого проскрипел жутковатый голос. Крикнула, вспорхнула на ноги, подняв ведро обеими руками, словно закрываясь им от удара.

– Чего ты, чего ты, милая? Не смотрела сказку про Морозко? – под деревом сидел страшнющий дед. Лицо перекошено, всё в коричневых пятнах. Редкие, клочковатые, рыже-седые волосы и борода слиплись в одно целое мочало почти до пояса. Показалось, что тело его и оканчивается поясом. Но Ира быстро поняла, что старая, грязная, дырявая гимнастёрка на нём вдвое больше нужного размера – мешком висит. Полы её до земли, а ног и правда не было. В голове промелькнуло гадкое словцо «самовар». Усилием воли сменилось на «ветеран».

«Или сумасшедший? Нету в деревне такого. Из соседней потерялся? Отшельником живёт? Один бы не смог. Потерялся от своих помощников? Как умудрился-то?»

Стараясь не замечать пробегающие по телу мурашками волны жути, Ира улыбнулась и слабо отозвалась:

– В сказке была зима, – совладала с дрожащими руками, опустила ведро. – Здравствуйте, дедушка. А что вы тут? Заблудились?

– Я-то? Нет, милая. Я тут не заблужусь, – дед сунул кривую, похожую на пучок корней, руку за пазуху, громко поскрёб в районе живота. Так громко, словно у него там деревянный щит подвязан. А потом быстро – невероятно быстро – опираясь на руки, как горилла, подскочил к девушке, закружил вокруг неё, громко сопя и пришёптывая. – Так и что – зима? В мире, в космосе – вечная зима, вечный холод. Вы ж теперь про космос. Выдумали тож… Ну, пусть вас… Мне-то что? Холод – он везде один. Так чего, девица, хорошо тебе, тепло тебе в энтом космосе?

Его глаза ненормально расширились, потемнели. Их слишком яркое и быстрое мелькание вокруг Иры пугало до потери сознания, до гипнотического ступора кролика перед удавом. Она не могла осознать, сама ли опускается вниз, или дед становится больше, или ещё по какой причине его глаза оказались вдруг на одном уровне с её лицом.

– Хорошо, говорю? Хорошо в лесочке моём? Га?! – взревел по-медвежьи.

– Да! – пискнула Ира, падая в космическую холодную тьму.

2.

– Как бы я это сделала? Я кто, по-твоему? Лешака хозяйка? – Зоя огрызалась, не поднимая глаз на гостью. Продолжала рубить широким ножом прошлогодний каменный кочан капусты размером в две свои головы. Только угольки из печи немного освещали хозяйку и её фронт работ.