Сергей Фастов – Провенанс (страница 7)
Я проверила инвентарь, сравнивая с памятью, как всё должно стоять. Большая часть была на своих местах. Но на полке с клеем был небольшой беспорядок. Банки стояли не так, как я их оставляла — одна была сдвинута вперёд, ещё одна стояла по другому. Я всегда расставляла их по определённой системе — по типу состава, потом по дате производства, этикетками строго параллельно краю полки. Здесь система была нарушена.
Я взяла банку, которая стояла неправильно, осмотрела её. Специальный архивный клей на основе метилцеллюлозы. Тот самый. Этикетка была чистой, без отпечатков пальцев — кто-то был осторожен. Но крышка была приоткрыта, не до конца. Я открутила её полностью, заглянула внутрь. Клей был густым, однородным, бежевого цвета. Уровень ниже, чем должен быть. Кто-то брал из этой банки недавно.
Я поставила банку обратно, прошла к столу, где лежал журнал выдачи материалов. Толстая тетрадь в твёрдой обложке, где все сотрудники должны были записывать, что берут, когда берут, для какого проекта. Правило было строгим — ничего не брать без записи. Даже если это всего лишь немного клея или несколько ватных палочек.
Я открыла журнал на последних страницах. Последняя запись была моя, датированная 29 августа:
«29.08.2025, 15:40. Ковальская А. Метилцеллюлозный клей, 5 мл. Крахмальный клей, 3 мл. Проект: манускрипт XVII в., стр. 47-48.»
Никаких новых записей после этого. Пустые строки. Кто-то взял клей, не записав. Нарушение протокола. Или кто-то взял клей, имея право не записывать.
Только три человека имели такое право — я, Пётр и Каминский. Как старшие реставраторы и администраторы, мы могли брать материалы без официальной записи, если они нужны были срочно. Это была привилегия, которой мы пользовались редко, только в исключительных случаях. Потому что даже привилегированные должны соблюдать порядок.
Я сфотографировала последнюю страницу журнала, потом закрыла его, поставила обратно на полку.
Доказательств становилось больше, но они не складывались в цельную картину. Клей взят без записи. Фрагмент бумаги с почерком Каминского, но с аномалией. Барбара знала о пропаже заранее. Войцик не удивлён. Даник нашёл что-то на записях.
Что я упускала? Какую деталь, которая свяжет всё вместе?
Шаги в коридоре. Я подняла голову, прислушалась. Кто-то спускался по лестнице, медленно, осторожно. Тяжёлые шаги, мужские. Я быстро убрала конверт с фрагментом в сумку, закрыла блокнот, встала.
В дверной проём вошёл Пётр. Широкое лицо, растрёпанные волосы, глубокие морщины вокруг глаз. На плече у него был бинт, белый, чистый, поверх рубашки. Травма, которую он получил несколько дней назад, упав с лестницы. Он говорил, что поскользнулся на мокрой ступеньке. Но теперь, после всего, что произошло, я начинала сомневаться во всех объяснениях.
Когда он увидел меня, остановился в дверях, посмотрел внимательно, изучающе.
— Ася, — сказал он, голос хриплый, усталый. — Что случилось? Ты выглядишь... встревоженной.
Я посмотрела на него долго. Пётр. Мой наставник, коллега, человек, которому я доверяла больше, чем кому-либо в этом университете. Но доверие — хрупкая вещь. Один удар — и оно рассыпается на осколки.
— Пётр, — сказала я, решая рискнуть, — у меня пропал грантовый модуль.
Он нахмурился, прошёл ближе, прихрамывая — левая нога, ещё одно последствие падения. Подошёл к моему столу, оперся на него здоровой рукой.
— Пропал? — переспросил он. — Когда?
— Вчера вечером или на выходных. Из запертого шкафа. — Я наблюдала за его реакцией, за каждым микродвижением лица, за глазами. — Ты был в архиве в пятницу после шести вечера?
Он покачал головой, медленно, задумчиво.
— Нет, я ушёл около четырёх. Плечо болело сильно, не мог больше сидеть в одной позе. Поехал домой, принял обезболивающее, лёг спать рано. — Он коснулся бинта, поморщился. — Почему ты спрашиваешь? Ты думаешь, что кто-то из нас...
— Я не знаю, что думать, — прервала я. — Но вместо модуля в рюкзаке были кирпич, крошки реставрационного клея и фрагмент бумаги. Того самого клея, который используем только мы трое.
Я достала телефон, показала ему фотографии — кирпич, крошки, фрагмент, пустой шкаф. Пётр взял телефон, внимательно рассмотрел изображения, увеличивая их толстыми пальцами. Долго смотрел на фотографию фрагмента с текстом.
— Этот клей — наш, архивный, — сказал он медленно, возвращая мне телефон. — Специальная формула, компоненты которого мы заказывали раньше только у одного поставщика в Германии. Видишь эту консистенцию? Полупрозрачная, с лёгким бежевым оттенком. Обычный клей так не выглядит. Это наша метилцеллюлоза.
— Я знаю, — кивнула я. — Вопрос — кто мог взять его?
Пётр прошёлся по комнате, остановился у стеллажа с материалами, посмотрел на полки. Потом повернулся ко мне.
— Пять человек, — сказал он. — Ты, я и Каминский, Барбара и, возможно, Маша. Студенты не имеют доступа к закрытым шкафам с материалами без разрешения. — Он помолчал, потом добавил тише, избегая моего взгляда: — Но я точно его не брал. Записи в журнале ты проверяла?
— Проверяла, — подтвердила я. — Последняя запись — моя, в пятницу.
Пётр кивнул, вернулся к столу, тяжело опустился на стул, поморщившись от боли в плече. Несколько секунд молчал, глядя в пространство. Пальцы его сплетались и расплетались на коленях — нервный жест, нехарактерный для человека с такими спокойными, уверенными руками реставратора. Челюсть напряжена, в глазах борьба. Потом посмотрел на меня, и в его глазах была тревога.
— Ася, — начал он, потом замолчал, облизал губы. Пауза затянулась. Я ждала. — Я не хотел тебе говорить, — продолжил он наконец, голос тихий, будто он боялся, что кто-то услышит даже здесь, в пустом подвале. — Думал, что это паранойя. После падения начинаешь во всём видеть заговоры, знаешь. Говорят — посттравматический синдром и скоро пройдёт. Но теперь, когда твой модуль пропал...
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая усталость, такой настоящий страх, что я впервые за пятнадцать лет нашего знакомства поняла: этот человек действительно боится. Не за карьеру. За жизнь.
— Что ты хотел сказать? — подтолкнула я мягко.
Пётр закрыл глаза, сосредоточился.
— Несколько недель назад я слышал разговор Каминского, — сказал он медленно. — Я проходил мимо его кабинета, дверь была приоткрыта. Он говорил по телефону по-английски, что странно — Каминский редко использует английский. Что-то о документах, о сроках, о «финальной фазе». Я не стал подслушивать, прошёл мимо. Но голос его был напряжённым. Я запомнил это.
«Финальная фаза». Что это могло значить?
— Ты можешь вспомнить ещё что-нибудь? — спросила я. — Любую деталь, любое слово?
Пётр открыл глаза, посмотрел на меня.
— Он сказал имя, — вспомнил он. — Или фамилию. Что-то иностранное. Начиналось на «Н»... Новак? Новацки? Не уверен. И ещё он упомянул дату — восьмое сентября. Сказал: «К восьмому всё должно быть готово». Это всё, что я помню.
Восьмое сентября. Через шесть дней. День, когда комиссия собирается для распределения грантов.
И имя — Новак. Доктор Новак. Руководитель новой лаборатории консервации, конкурент на получение гранта. Связь?
Я записала эту информацию в блокнот.
«ПЁТР: слышал разговор Каминского по телефону ~2-3 недели назад. Английский язык (необычно). Упомянул: "документы", "сроки", "финальная фаза", "8 сентября", имя "Новак" (?).
СВЯЗЬ: Новак — конкурент по гранту. Камински + Новак = сговор?»
Я подняла взгляд на Петра. Он всё ещё смотрел на стену, челюсть напряжена, руки сжаты в кулаки на коленях.
— Пётр, — сказала я тихо, — твоё падение с лестницы. Ты уверен, что это была случайность?
Он медленно повернул голову ко мне. В глазах что-то мелькнуло — удивление? Страх? Или облегчение от того, что кто-то наконец задал этот вопрос?
— Я... — начал он, потом замолчал, облизал губы. — Я думал, что это случайность. Ступенька была мокрая, я торопился, поскользнулся. Но потом, когда ночью, не мог уснуть от боли, начал вспоминать детали. И понял, что на ступеньке было не просто мокро. Там было что-то скользкое. Не вода. Что-то маслянистое. Я почувствовал это, когда нога соскользнула. И ещё...
Он замолчал, глядя на свои руки.
— Что ещё? — подтолкнула я.
— Когда я падал, — продолжил он, голос стал тише, — я услышал звук. Дверь закрылась. Быстро, тихо. Дверь на первом этаже, в конце коридора. Той, что ведёт в служебное помещение. Кто-то был там. Кто-то наблюдал.
Холод пробежал по спине. Это было не предположение, не паранойя. Это было свидетельство.
— Ты рассказал кому-нибудь об этом? — спросила я.
— Охране, — кивнул Пётр. — Когда они пришли на вызов, я упомянул про маслянистое вещество на ступеньке. Охранник — молодой парень, не помню имени — сказал, что проверит. Пошёл к лестнице, вернулся через пять минут, сказал, что ступенька чистая, ничего нет. Я подумал, что, может быть, кто-то уже убрал. Или я ошибся, шок после падения, боль. Но теперь...
Он посмотрел на меня прямо.
— Теперь я думаю, что кто-то убрал улики специально. Быстро. Пока я лежал внизу и ждал скорую.
Я кивнула, записала это в блокнот:
«ПЁТР — падение 26 августа (~7 дней назад). НЕ случайность? Маслянистое вещество на ступеньке (убрано до проверки охраны). Звук закрывающейся двери — свидетель или исполнитель?