Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 7)

Раздается гулкий звук выстрела танковой пушки, за ней следом автоматная и пулеметная стрельба. БМП резко останавливается, из башни опускается капитан Уманский и кричит: «К машине!» Сердце учащенно и гулко колотится в груди, чувствую легкую тошноту от волнения. Поворачиваю вниз большую рукоятку рампы, открыть получается не с первого раза, и я со всей силы давлю ее вниз. Дверь поддается, с усилием толкаю от себя, выбираюсь наружу.

В нос бьет резкий запах солярки. Он сопровождает нас повсюду, составляет неотъемлемую часть нашего бытия, и я уже сейчас знаю, что всю оставшуюся жизнь, если, конечно, повезет, запах дизельных выхлопов будет у меня прочно ассоциироваться с войной и вызывать в памяти картины заснеженных полей, техники и человеческих трупов.

Вместе с остальными выбравшимися из десантного отсека осматриваюсь. Повсюду следы скоротечного боя. Первое, что бросается в глаза, – кирпичный забор по правую сторону дороги. Под ним, на обочине, деревянные ларьки с крышами, как на колхозном рынке, на них остатки вещей и продуктов – то, что не успели унести местные жители, когда сюда ворвалась наша колонна. На ближнем прилавке лежит свежее красное мясо – говядина. Куски сочные, мне даже кажется, что я ощущаю их запах. До них метров пять-шесть. В голове мелькает шальная мысль прихватить один. Но куда его деть? И потом, можно ли это сделать? Вдруг хозяин вернется и обнаружит пропажу? Что тогда?

Все эти размышления занимают не более секунды. По другую сторону дороги – кусты, слева вдали – редкие деревья, затем – поле. Прямо напротив – здание из бетонных блоков высотой в три-четыре этажа с двускатной крышей, под ней продолговатые узкие оконные рамы – какой-то промышленный объект. Колонна растянулась и встала на дороге, ее конец отсюда не виден, но мне представляется, что наша БМП находится фактически в голове. За спиной забор, упирающийся в стену дома стоящего прямо на перекрестке. Мы остановились как раз метрах в десяти от этого него. Впереди танк и две БРДМ разведки. С Юркой Долгополовым отходим на противоположную обочину, и нашему взору предстает сюрреалистическая картина. Справа от перекрестка в кювете раздавленные голубые «Жигули», а дальше, прямо на дороге, оранжевый «Москвич» с открытыми дверями. Лобовое стекло осыпалось, в железе вмятины и пробоины от пуль. У левого переднего колеса в дорожной грязи лежит что-то похожее на большую тряпичную куклу. Это водитель. Немного дальше горит едким пламенем трактор «Беларусь». А слева, метрах в тридцати от перекрестка, КамАЗ с рефрижератором. Кабина в крупных рваных отверстиях, двери закрыты, стекла выбиты, из-под капота идет черный дым, робкие языки огня лижут металл и лобовое стекло.

Один из военных, сразу видно, что не срочник – подогнанная разгрузка, камуфляж, кепка, надетая задом наперед, и, что удивляет… рыжая борода – подходит к машине и, поднявшись на подножку, открывает дверь со стороны пассажира. Ненадолго замирает, затем спрыгивает и, отойдя на несколько метров в сторону, опускается прямо на землю, закрывает лицо руками и тут же вскакивает, наклоняется – его рвет. Мы с Юркой переглядываемся, в его прищуренных глазах смех.

– Слабак! – бросает он, слегка кивая на бородатого.

– С чего это? – до меня еще не совсем доходит суть происходящего.

– Жмурика увидел и блюет, – Юрка стоит, выпятив грудь, чуть покачивается на расставленных ногах, руки в карманах штанов, губы растянуты в ехидной улыбке.

Я молчу. Развороченные машины, горящий трактор, трупы людей, военная техника посреди жилой застройки – все выглядит настолько четко и реально, и в то же время противоестественно, что не укладывается в моей голове. Само наше присутствие здесь кажется противоестественным. Зачем было расстреливать машины гражданских – я решительно не понимаю. Говорю об этом Долгополову. Он достает из-под бронежилета пачку папирос, закуривает и с интонацией бывалого солдата отвечает:

– Понимаешь, Медицина, тут война идет, а они, – он тычет рукой с зажатой между грязных пальцев папироской на легковую машину, – вздумали нам урок преподать. Из этого «москвичонка» «духи» выскочили, дед с бородой гранатомет стал на танк наводить, вот его и укокошили.

– А остальные?

– Остальные с автоматами были, – Юрка пожал плечами. – Разбежались, кто куда. Один вон в тех кустах спрятался, и когда разведка проехала, начал шмалять по ней. По нему танк наш стрелял, только, по-моему, промазал.

– Угу, – я внимательно слушаю.

– А трактор вон тот, видишь, следом ехал, ему по ходу случайно прилетело, когда в деда с «Мухой» стреляли. А вон та фура хотела проскочить, когда пальба шла. Ее остановить пытались, уже после того, как этих уделали. Выходит, сами виноваты. Вон из того БРДМ пулеметной очередью их уработали, – он снова тычет рукой в сторону.

– Ты-то откуда знаешь?

– Я через триплекс все видел.

Только сейчас соображаю, что Юрка наводчик БМП и сидел не в десантном отсеке вместе с нами, а рядом с капитаном Уманским в башне и действительно мог все видеть. Значит, не врет.

Пытаюсь разглядеть гранатомет возле оранжевого «Москвича», но не могу – слишком далеко. Юрка держится бодро, напускает на себя уверенность, словно ему не впервой, и делает он это с удовольствием. Тем самым демонстрирует свое превосходство надо мной. И это на самом деле так, ведь я, напротив, не чувствую в себе никакой уверенности. Скорее, ощущаю себя соучастником невообразимого происшествия, возможно, даже преступления. И в то же время во мне живет некая причастность к исторической значимости происходящего. Это вызывает другие эмоции, и у меня нет слов, чтобы их описать.

В хвосте колонны начинается движение, это понятно по реву и рыку моторов, лязгу гусениц, нарушивших монотонное урчание десятков дизелей. Мимо нас проезжают танки и грузовые машины, на перекрестке они сворачивают вправо. Несколько танков двигаются по дороге прямо и где-то далеко впереди останавливаются. Мы смотрим на это движение, все так же сгрудившись у БМП. Из нее вылез Чип и сейчас молча курит. Юрка вразвалочку отходит в сторону противоположной обочины дороги и, вдруг попятившись, опрометью несется обратно. На ходу он скидывает с плеча ремень автомата, перехватив его за цевье.

Невольно напрягаюсь и тоже поднимаю руку к плечу, запускаю большой палец под автоматный ремень, готовый в мгновение снять его. Чип невозмутим: поза расслабленная, лицо спокойное, левая рука в кармане бушлата, в кулаке правой зажата сигарета. Держит он ее не так, как обычно это делают на гражданке – между указательным и средним пальцем, – а по-особенному, прижав большим пальцем к основанию указательного. Так огонек, словно бы зажатой в кулак сигареты, не виден в ночи.

Я уже давно заметил, что чуть ли не с первого дня курильщики, а это почти все, кого я знаю, стали так держать сигарету. «По-фронтовому, – как мне пояснил Муравей, – это чтобы снайпер не засек». И вот сейчас Серега спокойно курит, а Юрка подбежал, но не к нам, а к капитану Уманскому. И скороговоркой докладывает, что у «Жигулей», которые съехали в кювет и сейчас валяются в примятых кустах акации, лежит раненый чеченец. Пока начштаба выслушивает, лицо его спокойно. Затем он спрашивает:

– С оружием?

– А черт его знает, может, и с оружием. Раненый он. Смотрю, поднимет голову, будто встать пытается, и снова опустит. Поднимет, опустит.

– И что ты от меня хочешь, Долгополов?

– Так спросить, товарищ капитан: что с ним делать?

Лицо у Юрки возбужденное, щеки горят румянцем, отчего прыщи на них выделяются еще сильнее. Глаза задорно блестят, пальцы обеих рук цепко сжимают автомат за цевье и основание приклада. Всем своим видом он словно спрашивает: «Разрешите добить?» Но вслух не произносит, не решается.

Капитан все понимает и так же спокойно отвечает:

– Ничего.

Уманский стоит весь прямой и аккуратный, словно являя нам собой образец для подражания. Высокий, сухопарый, подобранный и ладный. Черные усы подстрижены и слегка приоткрывают верхнюю губу, на ней прилипла шелуха семечки. По одной он забрасывает зерна в рот и, раскусив, сплевывает кожуру. Рот его при этом искривляется, а губы слегка вытягиваются в трубочку.

Юрка мнется, не уходит, оборачивается в сторону обочины. Мысль уже завладела им целиком – отступать он не хочет. Невольно мы с Чипом тоже глядим туда, но как я ни высматриваю, кроме заваленной на бок машины ничего не могу разглядеть. Любопытство свербит меня изнутри, хочется подойти поближе и рассмотреть все в деталях: расстрелянную машину, раненого чеченца. Может быть, ему нужна помощь? Но что-то мешает, удерживает. Тем временем Долгополов решается произнести вслух то, что его мучает, не дает покоя. Он выпаливает скороговоркой:

– Товарищ капитан, разрешите мне его добить? Ну, чтоб не мучился.

В голосе Юрки слышатся нотки сострадания, вот только выражение лица говорит обратное. Уманский в очередной раз сплевывает и резко отвечает:

– Младший сержант Долгополов!

– Я!

– Кругом! Марш!

Юрка разворачивается и, понурив голову, направляется к нам. Мы ждем.

– Вот гад, – непонятно, кого имея в виду, произносит он вполголоса. – Представляете, лежит, смотрит на меня и встать пытается. Голову поднимет, посмотрит на меня и снова опустит. Я бы его добил, чесслово. Ноги ему перебило. И на груди кровь. Легкое, наверное, задето.