Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 8)

Долгополов на мгновение смолкает, словно задумываясь, и уже серьезно добавляет, переводя взгляд голубых глаз с меня на Чипа:

– Я бы ему прямо в лоб засадил. Одиночным.

Мы с Чипом от таких слов будто онемели, дикость услышанного поражает. Я раньше и подумать не мог, что в этом прыщавом парне таится столько жестокости. Или это не жестокость? Может быть, азарт? Не прошло возбуждение после боя? Да нет же, к черту, какое возбуждение, какой бой? И боя-то, собственно, не было. Заехали колонной в село, заняли перекресток, расстреляли из пулеметов и пушек несколько машин… Ну пусть даже и был боевик в одной из них – дела это не меняет. На- стоящего боя не было! И списывать Юркино поведение на это никак нельзя.

Так что же тогда с ним происходит? Почему он так себя ведет? Или, может, он и был таким всегда, но нормы морали и поведения в обществе не давали раскрыться этой черте, а здесь, на войне, все изменилось? Оковы, сдерживавшие жажду насилия, слетели, и теперь человек стал абсолютно свободен в своих желаниях и порывах? Эта мысль, даже не сама мысль, скорее, ее образ, лишь коснулась сознания и исчезла.

Где-то справа за кирпичным домом грохнул выстрел танковой пушки. Мы встрепенулись. Невесть откуда взявшаяся собака дернулась на полусогнутых лапах, отскочила от куска мяса, валявшегося у ларька, – кто-то его скинул ей с прилавка. Она шарахнулась в сторону, поджав хвост, но быстро вернулась. Исподлобья поглядывая на стоящих рядом солдат, опасаясь, как бы кто не пнул ее сапогом, псина продолжала жадно рвать мясо. Ей бы бежать с ним куда-нибудь подальше от нас, а она тут трапезничать вздумала.

Заметив собаку, Юрка во второй раз подбежал к капитану и, улыбаясь, обратился:

– А собаку? Собаку, товарищ капитан? Разрешите собаку убить? – Юрка стоит перед Уманским навытяжку, весь напряженный, нетерпеливый.

Тот отворачивается от старшего лейтенанта, с которым разговаривал, и пристально смотрит на Юрку так, словно увидел впервые. Потом спокойным и тихим голосом спрашивает:

– Долгополов, ты что – дебил? – слово «дебил» он выговаривает по слогам.

– Никак нет, товарищ капитан, – Юрка обиженно насупился.

– Ну раз нет, то пошел к чертовой матери от меня. И вообще… Ты у меня кто? Наводчик? Вот и давай, займи свое место в башне. Наблюдай.

– Есть наблюдать, – вяло отвечает Юрка и нехотя волочится к БМП, карабкается на броню и скрывается внутри машины.

Мы с Чипом снова переглядываемся и смеемся. Все, кто слышал этот разговор, – тоже. Начштаба сплевывает в сторону, слышен его мат. Дворняга, виляя опущенным хвостом, как ни в чем не бывало ест мясо, не догадываясь о той участи, которая ее только что миновала.

Между тем события на перекрестке развивались так… Разведчики подошли к рефрижератору, открыли его двери и тут же отскочили назад. Затем, направив вглубь фургона автоматы, требовательно закричали матом. Мы стоим поодаль и наблюдаем, как из «холодильника» по одному спрыгивают на асфальт мужчины, отбрасывают в сторону свои автоматы и поднимают руки. Разведчики оттаскивают обнаруженных к борту машины, заставляют встать, широко расставить ноги и упереть руки в борта. Двое обыскивают их, что-то вынимая из карманов. Похоже, это ножи и запасные автоматные рожки. Чеченцев восемь, на вид от двадцати пяти до пятидесяти лет, одеты в кожаные куртки, короткие дубленки, норковые шапки «формовки». Не- которое время задержанных о чем-то допрашивают. До нас не доносится этот разговор, но и так понятно: выясняют, кто та- кие, откуда, куда и зачем направляются? Пленных выстраивают друг за другом и ведут через перекресток. Они понуро бредут, один то и дело озирается на горящую кабину рефрижератора.

Долгополов тоже замечает их и, стоя по пояс в люке БМП, свистит двумя пальцами. Нас одолевает любопытство: что будет дальше? Хотя и так начинаем догадываться, что ничего хорошего этих чеченцев не ожидает. Мы выходим на дорогу и продвигаемся немного ближе, чтобы лучше было видно.

По другую сторону от перекрестка, справа на углу поля, стоит железнодорожный вагон, покрытый зеленой, местами облупившейся краской, на окнах – занавески. Вероятно, он использовался в качестве бытовки. Сейчас же вдоль него выстраивают пленных – руки у них заведены за спины. От нас до вагона не слишком далеко, и можно рассмотреть выражение лиц: одни испуганные – суетливо ловят взглядом каждое движение наших солдат, другие дерзкие – смотрят с вызовом или исподлобья. Однако стоят они смирно. Головы у многих опущены.

Напротив, у самой дороги, собираются все те же бородачи в камуфляжах, автоматы они держат обеими руками, на чеченцев стволы не направляют, но всем своим видом показывают, что готовы пустить оружие в ход в любой момент.

Мы не решаемся подходить еще ближе и стоим под прикрытием стены кирпичного дома.

– Сейчас расстреливать будут, – произносит высоким голосом один из водителей КамАЗа и смачно сплевывает.

– Че мы, фашисты, что ли? – возмущенно отвечает ему Чип.

– Они же пленные. Может, и вовсе мирные жители.

– Зачем им в Грозный ехать, если они мирные? – не соглашается водитель. – Тем более с оружием. Это новобранцы. А теперь все… По законам военного времени.

С этими аргументами все соглашаются.

Над поселком висит кудлатое небо – тяжелое, низкое. Дальше, чем на сотни метров из-за тумана ничего не разглядеть, и потому кажется, что оно целиком накрыло землю. И только над нами некий незримый купол не дает ему опуститься вниз. Дома, дорога, деревья, кусты, военная техника и люди – все настоящее. Мне это не снится, это происходит сейчас, и я – часть происходящего, я – часть этого мира.

Ждем развязки. Люди в камуфляжах как-то обыденно и не спеша поднимают автоматы и, уперев приклады в плечи, короткими и длинными очередями стреляют в стоящих у вагона. Те начинают падать. Один, подломившись в поясе, падает вперед, лицом прямо в землю. У другого с головы слетает шапка, он удивленно вскидывает брови и заваливается назад. Кто-то оседает на месте. И хоть на таком удалении это невозможно разглядеть, но мне кажется, что в тех местах, где в стену вагона впиваются пули, дырявя ее, отлетает краска, выплескиваются облачка пыли. Последний из стоявших развернулся к стрелявшим полубоком, ссутулился, вжал голову в плечи, словно стремясь стать меньше, и стал пятиться назад… Но вот все кончено. Скрюченное тело мужчины замирает на земле.

Стрельба смолкает. Военные неторопливо подходят к убитым, толкают их ногами. Кто-то из наблюдавших высказывает предположение, что сейчас будут добивать в голову, но этого не происходит. Убедившись, что живых нет, стрелявшие разворачиваются и уходят к своей БРДМ, на ходу доставая из карманов сигареты и закуривая.

Все произошедшее выглядело как-то… буднично. Так же нависает серое небо, стоят заснувшие до весны деревья. В морозном воздухе от работающих дизелей распространяется запах перегоревшей солярки. Ничего не изменилось вокруг, только оборвались жизни восьми человек. Если меня не станет, то в этом мире тоже ничего не изменится. Разве это справедливо?

Возвращаемся к своей БМП. Начальник штаба и комбат смотрели на все это вместе с нами и теперь бредут чуть поодаль, тихо переговариваясь. Я подхожу к ним и, совсем не по-уставному обращаясь, спрашиваю у комбата: разве можно расстреливать пленных без суда, и почему мы не отправили их в тыл? Не глядя на меня, он отвечает:

– А куда ты их отправишь? Здесь нет тыла… – И, помедлив, добавляет: – Не с собой же их таскать.

Постепенно всю технику отвели, спрятав по лесопосадкам и кюветам. Дорога опустела, остались лишь раздавленные «Жигули», «Москвич» на обочине, да трактор все продолжает чадить – к равнодушному небу тянется густой дым. Наша БМП, проскрежетав траками по асфальту, пересекла перекресток и, въехав во двор магазина с вывеской «Автозапчасти», спряталась под навесом.

Наше подразделение заняло территорию вокруг дома, почти вплотную примыкающего к магазину. Как раз в этом месте стоит танк комбата. Корма и правый борт прикрыты кирпичными стенами недостроенного магазина, а ствол смотрит в сторону рефрижератора. Здание продолговатое, второй этаж не завершен: в стенах зияют оконные проемы, крыша отсутствует. На первом этаже пустые витрины, сломанный стул, стол с кассовым аппаратом, шкаф. Дом одноэтажный, с высокой двускатной крышей. Он стоит на краю поля, в том месте, где смыкается углом лесопосадка.

Как оказалось, перекресток, что мы заняли, образован пере- сечением трассы Краснодар – Баку с дорогой, соединяющей Грозный и Старые Атаги. А селение, вблизи которого он расположен, называется Гикаловский. Отсюда до Грозного не больше пятнадцати километров. Это нам рассказал Сашка Проничев. Сейчас он стоит на броне и, выпятив живот, справляет малую нужду. А мы с Долгополовым расположились у дороги, поблизости от танка. Шиша не глушит двигатель, и на холостых оборотах тот негромко тарахтит.

Меня с Юркой отрядили в охранение. Мы нашли бугорок у обочины и уже почти час лежим, привалившись к нему спинами, прямо на земле. Оказывается, в бронежилете можно лежать на любой поверхности. Словно хитиновая оболочка, он защищает от неровностей, а ватный бушлат и штаны сохраняют тепло. Юрка курит, а меня начинает клонить в сон, с трудом удается с этим справляться. Перевалило далеко за полдень. Движения по дороге нет, только раз вдалеке показалась красная легковушка, но, видимо, заметив дым горящих автомобилей, быстро развернулась и умчалась прочь.