Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 9)

Пришел Чип, рассказал, что в кабине КамАЗа ехала семья: муж с женой и двое детей, мальчик и девочка, примерно четырех и шести лет. Об этом он узнал от разведчиков. Предлагает сходить и посмотреть. Юрка заинтересовался, и они уходят. Меня же пробрал озноб. Помимо воли в воображении живо воз- никла картина: обгорелая вспучившаяся краска кабины, через приоткрытую дверь черными змеями расползается дым. И застывшие на сиденье, словно манекены, обугленные трупы детей и взрослых. Стало невыносимо тошно, к горлу подступил ком. Боже мой, что же мы тут делаем? Зачем все это и кому оно нужно? Гляжу в спины удаляющихся товарищей и ненавижу их – и себя заодно. Но не в моих силах что-то изменить.

Вернулись они быстро. Долгополов сел рядом со мной:

– Знаешь, Медицина, правильно, что ты не пошел. Там такое!..

Не уточняю, что именно, и так все очевидно. Если даже Юрка так потрясен увиденным, который всего пару часов назад хотел застрелить человека или животное, то я точно этого видеть не хочу.

Мы молчим, и я стараюсь не думать об этом КамАЗе, но он, как назло, постоянно попадает в сектор обзора, и поневоле я то и дело мысленно заглядываю внутрь этой злосчастной кабины – и все вижу… Ну почему они не проехали десятью минутами раньше или позже?! Тогда ничего бы не случилось с детьми. И я бы об этом не знал, не видел всего и мог жить без этих воспоминаний.

Подошел Рудаков, присел рядом с нами прямо на землю, помолчал. Чип спрашивает, заглядывал ли он в кабину КамАЗа?

– Да… Лучше бы не делал этого, – прапорщик отрешенно озирает убегающую вдаль дорогу.

– Детей жалко, – произносит Чип и ждет, что ответит Рудаков.

– Жалко…

– Можно ведь было не расстреливать этот рефрижератор?

Ну остановить его как-нибудь… А?

– Можно, наверное. Не знаю я, – прапорщик вынул пачку сигарет, повертел ее и убрал обратно в карман штанов. – Кто же мог знать, что там дети?..

– Твари они, я считаю! – категорично произносит Юрка и, чуть нагнувшись, сплевывает под ноги.

– Кто? Дети? – переспрашиваю я.

– Нет. Родители их и те, что в «холодильнике» ехали.

– Почему?

Смотрим на Юрку вопросительно, ждем что он нам пояснит, сами пока еще не понимаем, куда он клонит. А он глядит на Рудакова, пинает ветку, валявшуюся под ногами:

– Детьми своими прикрыться хотели. Вот почему! – глаза его сузились, взгляд стал беспощадным. – Сами они виноваты в убийстве своих детей. Считай, они сами их на убой привезли. Послышались шаги. Оборачиваюсь – бежит Масюлянис.

– Медицина, тебя и Юрика комбат вызывает. Приказал быстро к нему.

– Зачем?

– Не знаю. Не сказал.

Масюлянис переминается с ноги на ногу и глядит то на меня, то на Юрку. Роста он немного выше среднего, волосы светлые, лицо продолговатое, лоб широкий, нос с горбинкой, глаза маленькие, близко посажены, взгляд постоянно настороженный, рот широкий, губы узкие, а подбородок резко выраженный, выдается вперед. Когда Масюлянис говорит, то немного картавит, и за это Шиша его постоянно передразнивает. Как-то я спросил Сашку, за что он невзлюбил своего наводчика?

– А че, он девочка, чтобы его любить? – ответил тот вопросом и в упор посмотрел мне в глаза. Взгляд был колючим, неприятным, я с трудом его выдержал. – Он же «стукач» долбанный. Плачется комбату вечно, что я ему звиздюлей поддаю,

– Шиша хрипло хихикнул.

– А он? – спросил я, имея в виду комбата.

– А че он? – Шиша осклабился. – Он же знает, что Масюлянис «стукач», поэтому просто просит, чтобы не обижал его сильно. А я его разве обижаю? Я его учу! К тому же не очень сильно. – Сашка выпрямился, поднял вверх правый указательный палец и с серьезным выражением назидательно продолжил: – Ибо! Не надо, как «крыса», жрать втихаря. Натырит в штабе по карманам конфет и сухарей с изюмом, а то сало или колбасу, и жрет, когда никто не видит. А я все вижу! – он сделал ударение на это «все». – Он же «шнырь»! Яичницу пожарит с колбасой для штабных и себе заодно. Потом посуду за ними моет. А был бы нормальный пацан, то «подогревал» бы братву. Вот Танцор нормальный парняга был, не жлоб – приносил.

Под штабными Сашка понимает офицеров штаба. Он грызет соломинку и сплевывает.

– Танцор срулил, – напоминаю я, – пока мы под Толстой-Юртом стояли. Забыл?

– Знаю. Думаешь, эта кишка бы не срулила? Сдриснул бы, как и не было, если бы за ним мамаша приехала.

– А ты бы не сдриснул? – испытующе смотрю я на Сашку. Про себя не знаю, как бы поступил сам на месте Танцора, а поэтому не хочу его осуждать.

– Я – нет, – Сашка глядит в упор, глаза его сузились.

И весь этот сыр-бор из-за того, что командному составу выдают дополнительный паек в виде сгущенки, яиц, сала, колбасы и чего-то еще. Нас же кормят три раза в день из полевой кухни, и в целом на питание мы не жалуемся. Однако хотелось бы и разнообразнее. Иногда я приходил к Шише, он угощал меня то сухарями с пресловутым изюмом, то колбасой. Я не отказывался и, пристроившись на трансмиссии его танка, с удовольствием запивал еду теплым компотом или остывшим чаем из алюминиевого термоса.

Последний, как поведал мне Сашка, входил в комплект оснащения каждого танка. Стенки у термоса толстые, испещренные многочисленными царапинами, в которые втерлась грязь. Сбоку крепятся петли с продетым в них кожаным ремешком. Горловина широкая, крышка винтовая, тоже алюминиевая. Стеклянной колбы внутри нет, так что содержимое быстро остывает, это главный минус.

Сейчас мы с Долгополовым поднимаемся с земли и бредем к магазину. Ходить в бронежилете не очень удобно, тем более, когда на тебе ватные штаны, бушлат и валенки. Особенно тяжело подниматься с земли. И хотя, выезжая сегодня утром, я надел сапоги, сильно легче не стало. Идем молча, говорить не хочется. Юрка посмотрел на часы – почти пять. Скоро стемнеет.

Здесь рано наступают сумерки, и пришла мысль: где буду ночевать? Все предыдущие дни мы спали в палатках, врытых в землю, а последние две ночи я коротал в кабине КрАЗа вместе с водителем. И благо, что там, а не в танке у Шиши, а ведь была и такая перспектива. В машине хоть печка есть, а в танке, что в консервной банке, холодно – почти как на свежем воздухе. Несмотря на то, что водители редко и ненадолго глушат двигатель, дизель не спасает, мало отдает тепло, поэтому внутри температура едва выше нуля. Единственное место, где танкисты могут согреться и поспать, так это трансмиссия, куда они приспособились расстилать брезент, зарывшись в него, как в берлогу. Вот там-то действительно тепло.

Подходим к танку, докладываем комбату о прибытии.

– Ладно, давайте на второй этаж, – он указывает на магазин.

– Ведите наблюдение за дорогой и полем справа.

– Есть! – негромко отвечаю я. И уже начинаю размышлять, как туда забраться.

Однако Юрка останавливает мои мысли просьбой:

– Разрешите перекусить сначала, товарищ подполковник? – И добавляет, как бы извиняясь: – С вечера ничего не ели.

– Разрешаю.

Шиша сидит на трансмиссии, греется, ковыряет в зубах спичкой – похоже, уже пообедал. Мы подходим к нему и, не сговариваясь, спрашиваем почти одновременно:

– Есть что пожрать?

– Оголодали, голубки? – Сашка кривит рот в добродушной усмешке. Затем стучит автоматом по башне танка.

Оттуда высовывается грязная физиономия Масюляниса. И когда успел залезть? Кадык его судорожно двигается, губы жирно лоснятся, вопросительно смотрит.

– Опять колбасу хаваешь, крысеныш?! – скорее утверждая, чем спрашивая, с нажимом обращается к нему Шиша. – Пацаны жрать хотят, сухпай достань. И термос не забудь.

– А че я? У них своего нет, что ли? – осторожно пытается возразить тот.

Но Сашка грозно произносит:

– Ты че, уверовал, что ли, в себя, морда эстонская? Бегом давай, воин.

Голова наводчика исчезает в люке, а мы забираемся на трансмиссию и усаживаемся на брезенте. Вскоре я уже вскрываю две банки перловой каши. Костры разводить нам запретили, поэтому гнущимися ложками долбим и выковыриваем смерзшуюся кашу. Это не так-то и просто: застывший жир, словно цементный раствор, прихватил ядреные зерна и волокна мяса. Мерз- лая каша кажется сухой, у нее почти нет вкуса, а жир неприятно прилипает к небу, когда запиваешь из кружки холодным чаем.

– Что каша, что картон, – произношу это набитым ртом. – Может, на трансмиссии погреть стоило?

– Ждать замучаешься, – говорит Юрка.

Едим недолго, без удовольствия. Закончив, стряхиваем с брезента хлебные крошки и упавшие крупинки перловки.

После солдатской трапезы лезем на второй этаж по приставной деревянной лестнице, которую притащили со двора. Под нашей тяжестью она скрипит, но выдерживает.

Стены второго этажа возведены почти полностью, высота их достигает двух метров, и с торцов здания они глухие, так что здесь мы уже не торчим посреди дороги – есть куда при случае спрятаться.

В двух других стенах имеются пустые оконные проемы. Через них открывается с одной стороны вид на вспаханное поле. Слева оно ограничено дорогой, уходящей в направлении Чечен-Аула, а с другой – наш перекресток, сейчас он пуст.

Повсюду в доме валяется строительный мусор. От нечего делать мы время от времени пинаем его в зияющий в полу квадратный лестничный проем. О чем-то говорим, но снова не о том, что нас более всего сейчас беспокоит. Что дальше? Что будет завтра? Что будет с нами, со мной? Вдруг убьют? Мысль эта обжигает, еще никогда раньше я не думал о своей смерти всерьез. Конечно, как и все, я знаю, что рано или поздно умру, опять же – как и все. Но лишь теперь четко понимаю, что это «рано» может случиться в любое мгновение. и мороз пробегает по спине.