Сергей Елисеев – Взгляни моими глазами. 1995. Дневник русского солдата (страница 6)

– Не-е, заканчиваю.

– Бритву дашь? А то у меня нет.

Я скребу над верхней губой безопасной бритвой. Лезвие уже давно тупое, больно дерет кожу, и по розовым следам на пене понимаю, что местами порезался.

– Не-а, не дам.

– Ну по-братски, Медицина…

Опустив руку со станком, поворачиваюсь к Зверю, улыбаясь, гляжу на него. Тот все в той же позе, засунув руки в карманы брюк, чуть наклонясь вперед, скалится своей по-волчьи обаятельной «улыбкой зэка». На месте отсутствующего переднего зуба сверху зияет пустота, и смежные зубы словно бы склонились к ней. Красота и уродство привлекают людей. Каждый раз, когда Зверь улыбается, мой взгляд непроизвольно фиксируется на этом провале, словно в нем скрыта некая загадка, которую необходимо разгадать. И я не могу оторвать глаз, как когда-то в детстве в самолете от горбуна, на которого бесстыже пялился. – Понимаешь, Зверь, зубная щетка, ложка и женщина – средства индивидуального пользования.

Находящиеся рядом смеются, и я вместе с ними. Мне нравится только что придуманная шутка. Зверь улыбается во весь рот, но, совершив усилие, делает обиженный вид:

– Да ну тебя… Я тебя как брата прошу, а ты ржешь.

– Не-е, братан, я тебе на полном серьезе говорю. Видал, как я порезался?

Он подходит ближе и рассматривает мое лицо:

– Ну и что с того? Ну порезался, бывает.

– А то, что через эту бритву ты можешь от меня заразиться СПИДом или гепатитом.

Его физиономия вытягивается от удивления, а несколько человек, присутствующих при беседе, переглядываются.

– А у тебя что, СПИД?

– Нет, конечно. А у тебя?

– И у меня нет.

– Но ведь все бывает, так?

– Ну-у… Наверное.

– Вот видишь, я не уверен, что у тебя нет СПИДа или гепатита, а ты не уверен, что у меня их нет. Врубаешься теперь?

– Медицина, ты че пургу какую-то гонишь… Зажал – так и скажи: зажал для братвы.

– Заколебал ты. У тебя сухари остались?

– Ну остались.

– Давай лучше чай попьем. Организуй, а?

– Лады.

Зверь миролюбиво уходит заниматься чаем, а я заканчиваю бриться и спрыгиваю с подножки на землю. Ромка поливает мне из котелка теплой водой и подает полотенце. От холода все тело у меня покрылось гусиной кожей, и от этого волоски встали дыбом. На скорую руку вытираюсь и надеваю нательную рубаху, затем китель. И бегу в палатку греться у печки.

Вечером мы выпиваем. В нагретой палатке тяжелый сивушный смрад вперемешку с запахом рыбных консервов. Закусываем килькой в томатном соусе и сайрой. Зверь поет под гитару – «Звезда по имени Солнце» Виктора Цоя. У него неплохо выходит, и я немного завидую, что он умеет играть на гитаре. Слушаем молча, никто не подпевает, и каждый сейчас думает о чем-то таком, как в этой песне. Наверное, теперь она и про нас тоже.

Когда выпивка заканчивается, захмелевшие, мы, укладываемся спать. Закрывая глаза, думаю о доме, родителях… Представляю, как вернусь, увижу их, и мы будем пить чай, долго разговаривать, сидя за кухонным столом.

Глава 4

Началось! Сегодня чуть рассвело, как нас подняли. Кто-то постучал в дверь КрАЗа, в кабине которого я спал вместе с водителем – он в гамаке, а я на сиденье. Звук ударов кулака о металл гулко отозвался внутри. Не вставая, я открыл дверь. В предрассветном сумраке разглядел лицо прапорщика Рудакова. – А, ты здесь! – говорит он. – Собирайся. Через полчаса выдвигаемся. Там колонна у лесопосадки, в «бэхе» поедешь.

Шофер слез, убрал гамак. Вздыхая и кряхтя спросонья, мы лишь всунули ноги в сапоги – вот и собрались. Мой вещмешок уже в БМП у Чипа. Я взял медицинскую сумку, автомат, открыл дверь и спрыгнул с подножки. Что дальше? Ни умыться, ни зубы почистить. Позавтракать бы, да где тут…

Мы два дня стояли здесь, у какого-то очередного селения. От офицеров не было никакой информации. «Скоро все узнаете», – вот и все, чего можно было добиться.

Все чего-то ждали, но все равно известие застало врасплох. Куда и зачем направляемся – не говорят. И нам остается только гадать. В Грозный, конечно, а куда же еще! Я чувствую, как дрожит мое тело от возбуждения – это переживания, страх и азарт. Закончились все приготовления, и сегодня, уже совсем скоро, случится то, что для нас уготовано. Словно подхваченный мощным потоком горной реки, я несусь по ее руслу и не в силах что-либо изменить. Я – безвольный участник жестоких и страшных событий конца ХХ века, пылинка на просторах необъятной Вселенной, среди сотен и тысяч таких же моих собратьев, которых несет навстречу неизвестности, в пылающее жерло сверхновой звезды, где нам суждено сгореть. Мы стоим на пороге великого ужаса, на краю пропасти, от которой нас отделяет всего полшага. И сейчас я вместе со всеми его сделаю.

Это утро дышало свежестью и тоской. Мы еще не ушли отсюда, а место нашей временной стоянки уже выглядит покинутым. В последний раз обвожу взглядом эту местность. Возможно, это последнее мое утро…

Вывернув из-за машины, натыкаюсь на прапорщика Семенова. Он подходит и протягивает мне руку, долго жмет ее, глядя в глаза:

– Ну что, Данилов, пришло время, – уже почти рассвело, и я вижу, как светятся его глаза. – Ты давай там, держись! И не высовывайся лишний раз.

– Обязательно! – в ответ я улыбаюсь. – Все будет зашибись! Быстрым шагом ухожу к лесопосадке, вдоль которой сейчас проходит построение колонны. Рокот десятков дизельных двигателей рвет тишину морозного утра. Я подхожу к крайнему танку и останавливаюсь. Мое место в штабной БМП, но она еще не подъехала.

Стоя в гусеничной колее, глубоко вдавленной в чернозем, жду. В нескольких метрах передо мной на трансмиссии танка молодой солдат – «черпак» по армейской иерархии. Он невысокого роста и крепко сложен. Волосы коротко острижены, длинная челка на непокрытой голове взъерошена. В глазах озорные искорки. Солдат без бушлата, в одном кителе «афганки»; через плечи перекинуты ремни подтяжек ватных штанов, гачи которых заправлены поверх сапог. Расставив ноги, он покачивается с пятки на носок. Курит. Улыбается. Мы смотрим друг на друга, и почему-то мои губы тоже растягиваются в улыбке. Я не знаю его имени – все зовут его Плюшевый. Чем-то он и в самом деле смахивает на медвежонка, и я думаю в этот момент, что, вероятно, этот парень должен непременно нравиться девчонкам.

Плюшевый стоит позади башни танка на решетке радиатора, от которого поднимается теплый воздух, и в образовавшемся мареве человеческая фигура искажается, мерцает, отчего кажется невесомой, словно бы парящей. Он что-то говорит мне, смеется, стряхивая пепел папиросы, но слов не слышно – их заглушает рокот дизеля.

Если бы мир сейчас окрасился в черно-белые тона, то все вполне сошло бы за кадры кинохроники времен Великой Отечественной. Прошло пятьдесят лет, тех людей уже давно нет, а образы сохранились. Да что образы, отпечатки времени остались, и любой может на них взглянуть. А что останется от этого времени, от нас? Кто запечатлеет наши лица для потомков, чтобы живущие после нас другие поколения разглядывали их и размышляли над тем: жив остался вот этот солдат или нет? Я гляжу на этого паренька, на танк, в котором он наводчик, на голые стволы деревьев в лесопосадке поодаль – и удивляюсь своим мыслям. А солдатик стоит, покачиваясь на фоне серого неба, и губы его улыбаются…

Меня окликают, и скоро я уже втискиваюсь в узкое нутро десантного отсека БМП. Пузатая медицинская сумка мешает расположиться на узком сиденье, и я снимаю ее, кладу под ноги. Кроме меня, не считая экипажа, еще трое: Шестаков, Муравей и Завьялов. Мы все, кроме Шестакова, одного года призыва, но с ними я мало знаком.

С глухим стуком захлопывается кормовая дверь, и скоро наша БМП уже будто катится – сначала недолго по полю, а затем вскарабкивается на дорогу. Машина то и дело рывками поворачивает, но движется на удивление мягко, словно лодка, скользящая по волнам. Люки задраены. Пытаюсь открыть один, но у меня ничего не выходит: тугие веревки, крепящие снаружи к бортам ящики с патронами, не позволяют этого сделать.

Какое-то время мы мчимся по асфальтовой дороге, это понятно по характерному противному скрежету гусениц. Затем съезжаем в поле. В триплексе вижу деревья. Их голые ветви бьют и царапают броню, с треском ломаются. Обзор очень плохой, открывается лишь небольшой сектор непосредственно напротив узкого окошка триплекса, но из-за того, что БМП движется, картинка за бортом смазывается, и глаз не успевает ухватить ее. Прямо под триплексом есть круглая металлическая ручка в виде трубки, чем-то похожая на дверную. Держусь за нее одной рукой и стараюсь плотно прижаться к ободку резиновой защиты лицом – так обзор немного лучше. За это приходится расплачиваться: я постоянно больно ударяюсь то лбом, то подбородком о металлические выступы.

Машина рывками поворачивает и, не сбавляя ход, высоко задирает нос. Мы валимся друг на друга, а «бэха» снова выезжает на шоссе. Нас болтает в десантном отсеке, словно в банке. Опять мы несемся по асфальту, влетаем в какое-то селение. В триплексе проносятся заборы, стены домов, стволы и ветви садовых деревьев, заснеженная обочина. Сквозь рев двигателя до слуха слабо доносятся выстрелы крупнокалиберного пулемета, судя по звуку – КПВТ. Как мне известно, они стоят только на БТР и БРДМ. В нашем полку есть только последние – у разведки, а единственный БТР – у командира полка.