Сергей Диковинный – ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ (страница 7)

Шрифт

И тут Архип, — который до сих пор сидел тихо, — вдруг приподнялся, захлопал крыльями и крикнул на весь двор:

— Продали! Продали!

Я вздрогнул. Лукьян даже не обернулся — привык. А Куракин обернулся и посмотрел на попугая. Долго.

— Что он говорит? — спросил он Лукьяна.

— Так, ваше благородие. Дурацкое слово. Я его в прошлом годе научил. Ездил в Коломну, там на базаре купчиха так кричала: «Продали, продали». Уж чего продала — не знаю. Слово привязалось.

— А вчера когда он это кричал?

Лукьян подумал.

— Днём кричал. Часу в шестом. Не к месту.

— Не к месту, — повторил Куракин.

Он отошёл от Лукьяна на несколько шагов и стоял так, лицом к колодцу, минуты полторы. Я его в такие минуты не трогал — знал, что он сейчас у себя в голове что-то складывает. Потом он обернулся ко мне и сказал:

— Иона Аркадьевич. Куда извозчик девался?

— Как куда? Уехал.

— Куда?

Я задумался. Пролётка с Петербургского вокзала, ставшая у каретника, с чёрной в яблоках лошадью, — это штука приметная. Я сказал:

— Такого извозчика найти можно. По лошади.

— Ищите, — сказал Куракин. — Сегодня же. Через извозчичьи дворы.

— Это до ночи.

— До ночи и ищите. Я поеду к доктору Кистяковскому.

— Зачем?

— Миндаль, — сказал Куракин.

И ушёл.

Я его догнал уже у ворот.

— Игнат Северьянович. Какой миндаль?

— В уборной Баркова, — сказал Куракин, не оборачиваясь, — пахло горькой миндальной водой. Я уловил прежде, чем вы вошли. Сразу у входа. Запах этот слабый, его глушит пудра. Но он есть.

— Так вы бы сказали мне раньше.

— Я не был уверен. Теперь — уверен. Горькая миндальная вода — вещь не редкая, но не всякий её достанет. Достаёт её обыкновенно аптека или — доктор. Я поеду к Кистяковскому. Он вчера был в зале и первым подписал «разрыв сердца».

— И вы его подозреваете?

— Я его не подозреваю, — сказал Куракин. — Я его вижу.

Он сел в пролётку и уехал.

Я остался во дворе «Аркадии», и со мной — Лукьян и Архип, и надо было ехать на извозчичьи дворы искать чёрную в яблоках лошадь. Было половина седьмого. Дождь перестал.

Я сказал Лукьяну:

— Пойдём, что ли, к Егорову. Пирожки тебе, чаю мне. Заодно про лошадь у извозчиков спрошу.

Лукьян сказал:

— Пойдёмте, ваше благородие. Только чур — вы чай с сахаром пьёте, я — с мёдом. Это у нас разное.

— Скажите пожалуйста, — заметил я. — Разное.

И мы пошли к Егорову.

Тетрадь. Запись четвёртая. 17 апреля, ночь.

Двадцать первое. Извозчик с Петербургского вокзала. Пролётка — чужая, лошадь — чёрная в яблоках, в Москве примета редкая. Извозчик за вожжи держался двумя руками. Похож на лошадь Гурьянова, купца на Пречистенке. Проверить.

Двадцать второе. Человек, которого вывели из чёрного хода, был тихий. Шёл как согласный. Одет в тёмное. По виду невысок. Это, по моему убеждению, и есть подменыш.

Двадцать третье. Миндальный запах. Куракин почувствовал в уборной Баркова. Запах слабый, глушится пудрой. Ось дела.

Двадцать четвёртое. Парикмахер сказал про человека в цилиндре с портфелем. Лукьян сказал про макинтош. Это два разных или один и тот же, не установлено. Считать — не установлено.

Двадцать пятое. Архип, попка, вчера в шестом часу дня кричал «продали». Не к месту. Я сам не знаю, важное это или нет. Записал, потому что странно.

Вечером — извозчичьи дворы. Утром — вызов на Садовую-Кудринскую: я велел Прохорову присмотреть за чуланом и никого туда не пускать. Голова — плохая. Чай у Егорова — крепкий.

Двадцать второе. Человек, которого вывели из чёрного хода, был тихий. Шёл как согласный. Одёжа тёмная. По виду невысок. Это, по моему убеждению, и есть подменыш.

Двадцать четвёртое. Парикмахер сказал про человека в цилиндре с портфелем. Лукьян сказал про макинтош. Это два разных или один и тот же — не установлено. Считать: не установлено.

Двадцать пятое. Архип, попка, вчера в шестом часу дня кричал «продали». Не к месту. Сам не знаю, важное это или нет. Записал, потому что странно.

Двадцать шестое. Вечером — извозчичьи дворы. С Прохоровым на Садовой условился: чулан на замке, у двери постовой.

Двадцать седьмое. Чай у Егорова — крепкий. Лукьян пьёт с мёдом, я — с сахаром. На том и разошлись.

Глава 3

Пречистенка

Дом доктора Кистяковского стоит на Пречистенке, у самого начала, где улица ещё узкая, за Каменным мостом. Каменный, в два этажа, с широким подъездом под зонтом; у входа — лакей в передней; в прихожей — часы английские в футляре и визитные карточки на медном блюдце. Мне, околоточному, такие дома известны снаружи и неведомы изнутри. Мы входили изнутри.

Куракин был у доктора накануне вечером и вернулся от него с одной фразой: «Кистяковский болен и никого не принимает». На другое утро доктор прислал в участок записку, а после полудня — вторую. Первую я прочёл сам и отдал Куракину; вторую привёз нарочный от доктора.

Первая записка, короткая, была такая:

«По делу Баркова говорить не намерен. Заключение подписано. Прошу более меня не беспокоить».

Вторая была длиннее:

«Ежели господин агент сочтёт нужным явиться — пусть явится один и без чемоданного вида. Дома я. Лежу».

Куракин прочёл обе, сложил вдвое, положил во внутренний карман сюртука и сказал мне:

— Чемодан беру.

— Игнат Северьянович, — сказал я. — Так ведь он просил.

— Он просил, — согласился Куракин. — Он всегда просит. А мы всегда берём.

Я спросил почему. Куракин мне не ответил; он редко отвечал на такие вопросы. Он только велел заложить пролётку и ехать.

Доктор принял нас в кабинете. Кабинет был длинный, в два окна, с книжными шкафами по стенам и с огромным письменным столом посредине; на столе — микроскоп, чашка кофе, которую нам не предложили, и газета, сложенная вчетверо. Сам доктор сидел у окна в кресле, в халате, в туфлях, с пледом на коленях. При часах на жилете, при золотом пенсне на шнурке. Лицо у него было сероватое, но, по правде говоря, не такое уж и больное — я в своей жизни видел много больных и знал, как выглядит настоящая болезнь. Доктор выглядел напуганным.

Он не встал.

6 7 8 9 Вперед