Сергей Диковинный – ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ (страница 6)

Я записал: «Строева. Кольца нет. Полоска на левом среднем пальце. Меж вторым и третьим звонком — одна, никто не видел. Давно не любит Куракина? Нет. Давно знает Баркова — восемь лет, Тверь».

Четвёртым был парикмахер, приходящий, Семён Семёныч Хвощ. Пришёл — так же, как и Строева, — то есть заранее зная, что позовут. Худой, в клетчатых брюках, с припомаженным пробором, при нём — маленький саквояж, который он не выпускал из рук.

— Господа, — сказал он с ходу. — Я парикмахер. Я приходящий. Я вчера стриг Баркова, но это не значит, что я его убивал. Он мне сам давал рубль на чай.

— Мы вас не подозреваем, — сказал я.

— А зачем тогда позвали?

Куракин сказал:

— Кто ещё к нему заходил до второго звонка?

— Я в уборной был весь вечер, — сказал Хвощ. — Дверь в уборную не закрывали. Заходили: лакей с вином, антрепренёр, актриса одна — я её в лицо не знаю, пришла, что-то сказала и ушла, а потом… а потом…

Он замолчал.

— Что потом? — спросил Куракин.

— А потом зашёл человек, которого я не знаю. Не из театра.

Куракин чуть двинул рукой.

— Опишите его.

— Высокий, — сказал Хвощ. — В цилиндре. С портфелем. Постоял у двери, поглядел на Баркова и ушёл.

— Портфель? Какой?

— Кожаный такой. Тёмный.

Куракин опустил глаза в тетрадь.

— Спасибо, — сказал он и встал.

Хвощ ушёл.

Я вынул тетрадь. Записал: «Парикмахер. В уборной весь вечер. Заходил человек в цилиндре с портфелем. По виду — не из театра. Не назвался. Постоял и ушёл».

Куракин взял у меня тетрадь, прочёл мои записи. Долго смотрел на слово «портфель». Потом вернул тетрадь и сказал:

— Записывайте дальше. Чёрный ход. Замок исправен?

Я пошёл проверять. Чёрный ход был с одним замком; замок был исправен, но в нём был один след — тонкая царапина у нижнего язычка. След свежий. Изнутри.

Я вернулся и доложил.

Куракин задумался.

— Записывайте, — сказал он. — Изнутри чёрный ход отпирали ключом. Ключ — у кого?

Я сказал: у Грибова, у Гвоздя, у двоих суфлёров, у городового участка на посту, и у меня самого.

Куракин покачал головой.

— Плюс, — сказал он, — у человека в цилиндре. С портфелем.

Он встал и пошёл к воротам.

У самых ворот во дворе сидел Лукьян, с шарманкой. Он сидел тут с самого утра, никто его не сгонял, и он терпеливо ждал, пока его позовут. На плече у него сидел попугай Архип, зелёный, старый, с седой головкой. Лукьян посмотрел на Куракина и сказал:

— Ваше благородие. Вы вот что послушайте, пока я вам всё не рассказал.

Куракин вернулся и сел на лавочку рядом с ним.

Я вынул тетрадь.

Тетрадь. Запись третья. 17 апреля, вечер.

Пятнадцатое. Часы в комнате для репетиций тикали всю ночь. Часов в комнате нет. Записано со слов рабочего Тихонова.

Шестнадцатое. Чёрный ход отпирали изнутри. Царапина у нижнего язычка. Свежая.

Семнадцатое. В уборную Баркова перед вторым звонком заходил неизвестный человек в цилиндре с кожаным портфелем. Слов не проронил. Не назвался.

Восемнадцатое. Антрепренёр Грибов до «Аркадии» держал парикмахерскую. Парикмахеру знать голову — ремесло.

Девятнадцатое. У актрисы Строевой на левом среднем пальце — полоска от кольца. Кольца нет. Отвечать отказалась.

Двадцатое. Прочее — сказал Лукьян.

Лукьян снял с колен шарманку и поставил её на землю. Попугай на его плече беспокойно повернул голову.

— Я вам, ваше благородие, вот что скажу, — начал Лукьян. — Я тут во дворе с четырёх часов, и я вчера до полуночи не уходил. Шарманка моя без валика, играет тихо, никто меня не гонит. Я вижу всё, что во дворе делается, дольше, чем всякий другой. И вот вам моя сказка. Вчера, в восемь с четвертью, во двор въехал извозчик. Не наш, московский, а с Петербургского вокзала, судя по пролётке. Стал вон там, у каретника. Извозчик с козел не слез. Из пролётки вышел один человек — в макинтоше, невысокий. И пошёл к чёрному ходу.

Куракин не сказал ничего. Он умел слушать так, что ты сам себе казался глупее, чем был.

— Через сколько вышел? — спросил я.

— Минут через десять. И вышел не один. Вёл кого-то. Плотно вёл, вот так, — Лукьян двумя пальцами показал, как ведут за рукав. — Что-то на том человеке было, я не разобрал, потому что дождь. Только не сам он шёл. Его вёл макинтош.

— Кто был тот, кого вели? — спросил Куракин.

— По платью не разобрал. По лицу — тоже. Только что не высок, мельче макинтоша. И — тихий.

— Тихий?

— Тихий. Не кричал, не упирался. Будто согласный был.

Куракин смотрел куда-то в сторону каретника.

— А извозчик? — спросил он потом. — В пролётке.

— Извозчик был чужой. Я его в Москве не знаю. Он не из нашего извоза.

— Почему?

— Он за вожжи держался обеими руками, как будто в первый раз их взял. Настоящий извозчик одной рукой держит и ещё успевает махорку крутить. А этот — двумя.

Куракин сказал:

— Хорошо.

Лукьян посидел секунду, потом добавил:

— А лошадь у него была чёрная, в яблоках. Я такую лошадь в Москве видал только у Гурьянова, у купца, с Пречистенки.

— Лошадь Гурьянова? — переспросил я.

— Похожая. Возможно, не его. Но похожая.

Куракин встал. Он не улыбнулся, не подал руки, не сказал «спасибо». Он сказал только:

— Лукьян, вы в это дело уже наполовину влезли. Держитесь меня.

— А пирожок? — спросил Лукьян.

— Пирожок будет, — сказал Куракин. — После.