Сергей Диковинный – ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ (страница 8)

— Куракин, — сказал он вместо приветствия. — Я вам писал. Вы приехали. Я просил без чемодана.

— Это моя привычка, — сказал Куракин. — Извините.

Он подошёл к столу, положил чемодан на пол — не на стул, не на стол, а прямо на пол, у самых ног доктора. Доктор на него не смотрел. Он смотрел на Куракина.

— Доктор, — сказал Куракин и сел в кресло напротив без приглашения. — Я вас не задержу. Два вопроса.

— Я вам всё сказал ещё вчера.

— Вчера вы сказали: разрыв сердца. Сегодня я хочу спросить у вас о другом. — Куракин помолчал. — Вы осматривали тело Баркова вчера вечером в зале, при мне. Это было одно и то же тело?

— Разумеется.

— То есть вы утверждаете, — сказал Куракин ровно, — что тело, которое я видел вчера на сцене, — то же тело, что лежит в комнате для репетиций в «Аркадии». Я верно вас понял?

Доктор положил руку на плед, будто собираясь приподняться, но не приподнялся.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Поймёте, — сказал Куракин и посмотрел мне на секунду, потом опять на доктора. — Вчера на сцене тело было в костюме трагика, в парике, в гриме. Сегодня в комнате для репетиций тело в сюртуке, без парика, без грима. Это два разных тела, доктор. Неужто вы не заметили?

Доктор молчал.

Молчал он долго. Потом сказал:

— Я не смотрел.

— Вы подписали «разрыв сердца», не посмотрев на лицо? Так, что ли, у вас в практике — по одной руке и по груди?

— По груди и по руке.

— По руке покойного с париком. А сегодня по руке покойного без парика. Оба раза — с уверенностью, что это Барков.

— Это был один человек.

— Который из?

— Тот, что в зале.

— Тогда кто в комнате для репетиций?

Доктор не ответил. Он опустил глаза в плед. Плечи у него вздрогнули — не от холода, я видел, что не от холода.

— Второй вопрос, — сказал Куракин, не меняя голоса. — Что вы нашли у тела?

— Разрыв сердца.

— Кроме.

Доктор молчал ещё дольше, чем прежде. Потом откинулся в кресле, достал из кармана халата платок, вытер сухие губы, поглядел в окно и сказал:

— Запах.

— Какой?

— Миндальный. Приторный. Я почувствовал его, когда наклонился к груди.

— Вы этого не сказали никому.

— Не сказал.

— Почему?

— Кому мне это говорить, Куракин? — сказал доктор, и голос у него впервые сорвался. — Меня в этом городе знают тридцать лет. Все тридцать лет я подписывал заключения, и ни одно из них ни разу не было оспорено. Если теперь мне придётся выйти в суд и сказать, что я вчера ошибся и подписал «разрыв сердца» там, где был яд, — меня через месяц не позовут ни в одну семью. Вы это понимаете?

Куракин не сказал ничего.

Доктор говорил тише.

— Я подписал. Заключение есть. Второй раз я его не переподпишу. Сегодня у меня дома вы меня не видели. Ничего я вам не говорил. Никакого миндаля здесь не было.

— Доктор, — сказал Куракин спокойно. — Я от вас хочу только одну вещь. Вы сейчас достаньте из жилетного кармана платок и дайте мне его.

— Что?

— Платок.

— Зачем?

— Понюхать.

Доктор побледнел. Он посмотрел Куракину в глаза, и я увидел, как в его зрачках появилось то самое, что бывает у человека, которого взяли за руку, — сначала страх, потом мгновенная растерянность, потом привычка ко лжи, которая приходит на помощь первой.

— У меня нет платка.

— Есть, — сказал Куракин. — Он у вас в жилетном кармане, справа. Вы его вынимали вчера в зале и вытирали им лоб. Я помню, как вы это делали. Вы его положили обратно мокрым. Он, вероятно, до сих пор мокрый — потому что мокрый платок в кармане не сохнет.

Доктор сидел неподвижно. Он даже не двинулся, чтобы закрыть карман рукой. Он посмотрел сначала в окно, потом на меня, потом на Куракина. И — медленно — достал платок.

Теперь я хочу сказать прямо и по-своему, как записал это у себя в тетради.

Платок, когда его развернули, пахнул. Он пахнул приторно, сладко, противно — тем самым миндалём, который я, старый околоточный, знал ещё с той поры, когда меня посылали на отравления в Замоскворечье в восемьдесят пятом году. Пах был не сильный. Но был.

Куракин не взял платок. Он только наклонился к нему и отстранился.

— Благодарю вас, доктор, — сказал он. — Больше у меня вопросов нет.

— Что вы теперь сделаете? — спросил доктор. Он сказал это очень тихо.

— Пока — ничего, — ответил Куракин. — Я вас оставлю под подпиской. Ездить вам незачем; я и сам к вам приду. Если вы куда-нибудь поедете, доктор, без моего ведома — предупреждаю заранее — я вас догоню в Туле или в Твери. Мне всё равно, где вас брать.

— Я не поеду.

— Не поедете, — согласился Куракин.

Он встал, взял свой чемодан и пошёл к двери.

У двери он обернулся и сказал:

— Доктор, у вас в аптечке горькая миндальная вода обыкновенно стоит?

Доктор смотрел на него. Он долго смотрел на него. Потом сказал:

— У всякого доктора, Куракин, много чего стоит. Это не значит, что он сам этим травит.

— Это верно, — сказал Куракин. — Это я у вас запишу в тетрадь.

И вышел.

На крыльце я не выдержал.

— Игнат Северьянович, — сказал я. — Что ж мы в доме у доктора платок нашли — и ушли? Ведь это же улика. Надо брать.

— Не надо.

— Как не надо? Он — отравитель.

Куракин остановился у пролётки и посмотрел на меня. Лицо у него было усталое.