Сергей Диковинный – ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ (страница 9)

— Иона Аркадьевич, — сказал он. — Я вам вот что объясню. Если я его сейчас задержу, то у меня в руках будет один испуганный доктор с чужим миндальным запахом в кармане. Мне этого мало. У меня в деле — тритрупа одного и того же человека: на сцене, в комнате для репетиций и в чулане на Садовой. Если я посажу доктора сегодня, завтра за меня возьмётся прокурор, а послезавтра — семья Баркова. И тот, кто весь этот порядок заварил, спрячется в Туле и будет тридцать лет читать лекции о добродетели.

— А сегодня что оно даёт?

— Сегодня оно даёт, — ответил Куракин, — что доктор Кистяковский меня боится. А я боюсь не доктора. Я боюсь того, кто его придумал.

Я этого не понял. Я этого не понял ещё целую неделю.

Мы сели в пролётку. Куракин велел ехать на Садовую-Кудринскую. Я спросил зачем.

— К Прохорову, — сказал он. — Я хочу посмотреть на чулан.

— Так ведь там всё уже видели. Труп.

— Я хочу посмотреть, — сказал Куракин, — на дрова.

Тетрадь. Запись пятая. 17 апреля, вечер.

Двадцать восьмое. Доктор Кистяковский. Заключение подписал, переподписывать не станет. Платок с миндальным запахом остался при нём. Куракин платка не взял, но и доктора не задержал. Мне — непонятно. Куракину — виднее.

Двадцать девятое. Доктор испугался, когда Куракин спросил про платок. Очень испугался. Я удивляюсь, почему Куракин после этого ушёл.

Тридцатое. Куракин спросил доктора про горькую миндальную воду в его аптечке. Доктор ответил уклончиво. Это — не признание, но и не отрицание.

Тридцать первое. Мы едем на Садовую-Кудринскую. Куракин хочет посмотреть на дрова. Я не понимаю, что можно увидеть в дровах. Но я уже понял правило: если я не понимаю, значит, Куракин понимает. Это скорее приятно, чем обидно: по крайней мере, меньше работы.

Глава 4

Дрова

На Садовую-Кудринскую мы приехали к шести. Дом Андреева — доходный, в два этажа, с чёрной лестницей во дворе, с чуланом под лестницей, запертым на висячий замок. Швейцар Прохоров встретил нас у ворот и повёл через двор.

Двор был пустой — с колодцем посредине, с поленницей у флигеля, с мокрым, ещё не просохшим после дождя булыжником. Чулан стоял в самом углу, под навесом, за дровяным сараем. Дверь в чулан — обитая войлоком, с висячим замком. Замок цел. Постового я поставил у двери с самого утра, и он всё это время никого не пускал.

Куракин отослал постового к воротам. Он вынул из кармана ключ и отпер чулан сам.

Чулан был небольшой: шагов пять в длину, три в ширину, стены кирпичные, пол земляной, потолок низкий. Дров в нём почти не было — только в дальнем углу навалено колотых берёзовых поленьев, штук двадцать. На полу, там где лежал Барков, — тёмное, уже подсохшее пятно. Больше ничего.

Куракин поставил чемодан на пол, открыл его, вынул свечу и зажёг. Держа свечу в руке, он подошёл не к пятну, а к дровам. Присел на корточки. Стал вынимать поленья одно за другим и класть рядом. Я стоял у двери и смотрел.

Он вынул все двадцать поленьев. Под ними ничего не было — земляной пол, мокрый от подпочвенной воды.

— Игнат Северьянович, — сказал я. — Пусто.

— Не пусто, — ответил Куракин.

Он показал рукой на угол, где поленья лежали. Там,на земляном полу, — я в первую минуту не разглядел, — было плоское, вдавленное место, размером с книгу. Не человеческий след. Скорее — будто что-то тяжёлое и плоское лежало здесь долго, и землю под ним утрамбовало.

— Портфель, — сказал Куракин.

Я не понял.

— Тут лежал портфель, — сказал Куракин. — День, два, а может, и неделю. Под дровами. Его убрали вчера ночью.

— Откуда вы знаете?

— По обводу. Поленья лежали неровно, а земля под книгой — ровная, как ладонь. Такую ямку оставляет только кожаный портфель с бумагами. Или портфель доктора, или портфель того человека в цилиндре, о котором говорил парикмахер. Я склоняюсь ко второму.

Я смотрел на вдавленное место и на дрова, и не понимал, какая мне из этого польза.

— Игнат Северьянович, — сказал я. — Портфель-то унесли. Что ж нам теперь?

— Портфель унесли, — согласился Куракин. — А ямка осталась. Портфель — вещь. Ямка от вещи — след. След всегда больше вещи, Иона Аркадьевич. Помните это.

Я записал эту фразу.

Куракин сел на пол, свечу поставил рядом. Так он просидел минуты две, глядя на ямку. Потом встал и велел мне:

— Дрова на место. Пятно не затаптывать. Замок на место. Постового — обратно.

Я всё сделал. Мы вышли, Куракин запер чулан и отдал ключ швейцару Прохорову.

Швейцар спросил, что теперь будет.

— Ничего, — сказал Куракин. — Завтра я приеду с чемоданом и с понятыми. А пока чтобы ни одна душа сюда не входила. Вы меня поняли?

— Понял, — сказал Прохоров. — А что я в этом чулане стерегу-то, ваше благородие?

— Ничего, — сказал Куракин. — И это самое важное.

Мы сели в пролётку и поехали к Егорову. Дорогой Куракин молчал. Я тоже молчал — не потому что не хотел говорить, а потому что не знал, с чего начать. Извозчик с Петербургского вокзала искался весь вечер; я успел побывать на четырёх извозчичьих дворах и нигде чёрной в яблоках лошади с Петербургского вокзала не нашли. У Гурьянова, купца на Пречистенке, я сам заезжал домой, но Гурьянов был в отъезде, а конюх сказал, что лошадь в яблоках у них есть, да только она в имении, и её в Москве не бывало с августа.

Об этом я и доложил Куракину.

Он выслушал и не сказал ничего.

— А вы что нашли? — спросил я, чтоб не молчать.

— Доктора, — сказал Куракин.

— Ну, доктора. А ещё?

— Дрова.

Я не вытерпел.

— Игнат Северьянович. Я в полиции двадцать лет. Я вас не первый день знаю. Объясните мне, пожалуйста, что вы вообще делаете. Вы ходите, смотрите, нюхаете, садитесь на пол и находите ямку от портфеля. А дела у вас — три трупа одного человека. Доктор с чужим миндальным запахом в кармане — не арестован. Извозчик с Петербургского вокзала — не найден. Строева с полоской от кольца — не допрошена. Что мы такое делаем, Игнат Северьянович?

Куракин долго молчал.

— Мы делаем, — сказал он наконец, — то, что не делают другие. Мы собираем всё, что найдём, и не показываем никому. Мы нарочно ничего не задерживаем, чтобы другие показали себя. Помните: преступник всегда хочет думать, что его не видят. Дайте ему так думать — и он через неделю сам придёт к нам в руки.

Он сказал это очень спокойно. И я понял, что это у него правило. И записал его в тетрадь — пометил «правило Куракина, первое».

Мы доехали до чайной Егорова. Лукьян с шарманкой ждал нас у дверей — он знал, что мы будем. Архип сидел на его плече и, когда увидел Куракина, вдруг повёл головой.

Куракин открыл дверь и пропустил меня первого. Я уже взялся за ручку, как вдруг Куракин сказал:

— Лукьян.

— Чего, ваше благородие?

— Пирожок с капустой, — сказал Куракин. — Сегодня я вам должен. И Архипу — семечек.

В чайной у Егорова мы просидели до одиннадцати. За это время Лукьян дважды пересказал, как во дворе театра было дело; я записал всё в тетрадь; Куракин выпил три чайника без сахара. Архип на шарманке ходил туда-сюда и два раза сказал своё слово — «продали!», — оба раза ни к чему. Я уже привык к нему и не вздрагивал.

К одиннадцати Куракин встал.

— Иона Аркадьевич, — сказал он. — Завтра в полдень — в «Аркадии». Я собираю всех, кто был за кулисами вчера вечером.

— Зачем?

— Затем, — сказал Куракин, — что дело пора кончать.

— Так вы знаете, кто?

— Знаю, — сказал Куракин. — И вы знаете. И доктор знает. И Лукьян знает, и Арх

Конец ознакомительного фрагмента.