Сергей Диковинный – Дело о драконе-нотариусе (страница 5)

Ночь тянулась дальше, и в отделе номер семь никто не ложился. Время от времени кто-то вставал, кто-то садился, кто-то наливал себе чаю. Муромцев наливал всем. Так было заведено. В отделе вообще многое было заведено, и когда что-то заводилось, отменить это мог только Орлов. Орлов не отменял.

«Памятник» — медный обруч с чайником — стоял на столе и тихо пыхтел. Пар из него поднимался уже не в колонну, а в тонкую спираль, как в старых книжках про опыты. Внутри спирали плавали буквы — маленькие, бронзовые, они собирались в слова, слова распадались, снова собирались. Кулибин сидел рядом и следил за ними, как рыбак за поплавком.

— Ну, — сказал он наконец. — Есть.

Все обернулись.

Кулибин поднял палец. В спирали над чайником медленно проступила строка — и, что важнее, почерк. Почерк был тот же, что в завещании. Ровный, каллиграфический, с едва заметным наклоном влево. И — бронзовый. Даже в пару, даже в отражении он оставался бронзовым.

— Это я, — сказал дракон тихо.

— Что? — переспросил Дроздов.

— Это мой почерк, — сказал дракон. — Это я это писал. Это я писал завещание. Не сегодня утром. Раньше.

Он стоял у шкафа, всё там же, сложив маленькие крылья. Но теперь он стоял иначе. Не уютно. Он стоял так, как стоят, когда знают, что дальше будет хуже.

— Объяснитесь, — сказал Орлов.

— Я не помню, когда писал, — сказал дракон. — И это, товарищ майор, самое странное. Нотариус не забывает свои документы. Я держу в памяти каждую бумагу, которую составил за сорок лет. А этот документ… — он посмотрел на портфель, — этот документ был у меня всегда. Я не знаю, когда он появился. Он был у меня, когда я открыл контору. Я думал, он от отца. Отец был нотариусом. И дед. У нас это наследственное.

— Ваш отец? — спросил Муромцев.

— Умер, — сказал дракон. — Двадцать два года назад. Я был тогда ещё молод. Взял контору. Взял портфель. Не открывал его, пока не начал работать как следует. Портфель был заперт. Ключ был у меня. На шнурке. Я открыл его только через год. Внутри лежало это завещание. Сорок восемь страниц. С датой, которая ещё не наступила. Я подумал — недоразумение. Переложил в нижний ящик. Через год достал — почерк изменился. Он был мой. Не тот, каким я пишу сейчас. Тот, каким я стал писать через год. Я испугался и запер портфель снова.

— А сегодня утром, — сказал Орлов.

— Сегодня утром, — сказал дракон, — портфель открылся сам. И бумага была тёплая. И я написал. Я не помню, что писал. Но я написал. Вот это.

Он открыл портфель. Вынул верхний лист. Все увидели — лист был тот же, что и раньше, но теперь на нём проступили маленькие буквы сверху, над заголовком, едва заметные, как водяной знак.

Буквы складывались в одну фразу:

«Прочти меня вслух. Я войду в тебя и расскажу, кем ты был».

— Это не завещание, — сказала Синичкина. — Это письмо. Письмо самому себе.

— Это так и есть, — сказал дракон. — Я его написал себе в прошлом. И отправил в будущее. Только вот проблема: я не помню, зачем.

Кулибин снял очки. Протёр их о рубашку, хотя на рубашке было не лучше. Надел обратно.

— Ну, — сказал он, — положим, тут всё просто. Надо прочесть вслух. Раз написано.

— Нельзя, — сказал дракон резко.

— Почему?

— Потому что если я прочту вслух, — сказал дракон, — я вспомню не то, что было. Я вспомню то, кем я был. А я не знаю, кем я был. И если это окажется кто-то плохой, — он посмотрел на портфель, — он вернётся. Здесь. В этом кабинете.

— Значит, есть кто-то похуже, чем вы сейчас, — сказал Муромцев. Не вопросом. Утверждением.

— Возможно, — сказал дракон. — И я боюсь не того, что он сделает. Я боюсь того, что он вспомнит.

— Что вспомнит? — спросил Орлов.

Дракон помолчал. Потом сказал:

— Что ставил подписи.

Слова повисли в воздухе. Синичкина перестала писать. Дроздов не потянулся к телефону. Даже Тимофей приподнял голову — на миллиметр, но приподнял.

— Пункт восьмой, — сказал Орлов. — «Крылов. Нотариус. Завещание составлено им по просьбе того, кого он не помнит. Когда Крылов дочитает завещание до конца — он вспомнит.»

— Да, — сказал дракон. — Только это не я. — Он похлопал по бумаге. — Это тот, кто был мной. Тот, кто писал это. Он знал, что я забуду. И он знал, что мне будет страшно вспомнить. И он заранее написал про себя — чтобы я не рванулся вспомнить слишком быстро. Потому что если дракон вспомнит, что был подписантом, он сломает свою контору. Он сломает весь город. Он сломает всё, что вокруг него.

— Почему? — спросила Синичкина.

— Потому что первое, что делает подписант, вспомнив себя, — сказал дракон. — Он возвращается к последней странице, чтобы дописать. Дописать себя. И вот тогда, — он посмотрел на неё, — вот тогда всё и происходит. Не раньше. И не позже.

— То есть, — сказала Синичкина, — мы должны прочесть вслух, но не до конца.

— Да.

— И тогда мы не узнаем, что там.

— Да.

— И дракон не вспомнит, кем он был.

— Да.

— И тот, кто ходит по городу и стирает цели, — сказала Синичкина, — останется.

— Да.

Орлов встал. Он не был взволнован. Он вообще редко был взволнован, и это иногда пугало сильнее, чем если бы он кричал. Он подошёл к дракону. Посмотрел на него снизу вверх — дракон был выше.

— Аристарх Гекторович, — сказал Орлов. — Вы ведь это всё уже знали. Когда пришли.

— Догадывался.

— Тогда зачем пришли?

Дракон опустил глаза. Долго молчал. Потом сказал:

— За вами. Потому что я подписант, товарищ майор. Я не подписывал цели. Я подписывал страхи. Все эти годы. Я думал, что я нотариус. А я был… — он поискал слово, — я был как тот, кто ставит на документах пятно. И документ становится ничтожным. Все эти годы я ставил пятно. И не помнил об этом. Потому что тот, кто меня подписал, был умнее меня. Он подписал меня самого. Я — мой собственный крапин. Я — прореха. И я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

Тимофей встал. Медленно перешёл кабинет. Подошёл к дракону вплотную. Посмотрел на него снизу. Дракон, огромный, бронзовый, покрытый чешуёй, вдруг показался в этот момент очень маленьким. Он присел — насколько мог присесть, — и посмотрел на кота в ответ.

Кот моргнул. Один раз. Потом повернулся и пошёл к двери.

У двери он сел. Посмотрел на всех.

— Он зовёт, — сказала Синичкина.

— Куда? — спросил Дроздов.

— Не знаю, — сказала Синичкина. — Но Тимофей не зовёт просто так.

Орлов посмотрел на дракона. На портфель. На герань. На лепнину. На сейф без номера, которого почти не было видно из-за шкафа. На сотрудников. На кота.

— Идём, — сказал он.

— Куда? — переспросил Дроздов.

— Куда Тимофей скажет.

— А если это ловушка? — спросил Кулибин.

— Тогда мы вернёмся, — сказал Орлов. — Мы всегда возвращаемся.

Кулибин забрал «памятник». Дракон взял портфель. Синичкина сунула блокнот под мышку и поправила пучок — безуспешно. Муромцев накинул на плечи пиджак — помятый, как всегда. Дроздов оставил телефон на столе. Это был поступок.

Тимофей ждал у двери.

Кот поднялся. Повёл.

Дверь открылась — сама, как в сказке, — и за ней оказался не коридор отдела номер семь. За ней оказалась контора «Дракон и партнёры». Та самая. С зелёной вывеской, с приёмной, с полками, уставленными папками, с лампой на столе и с синей чернильницей, из которой торчало перо.