Сергей Диковинный – Дело о драконе-нотариусе (страница 4)
— А четвёртый?
Дракон долго молчал.
— Четвёртым был сотрудник вашего отдела, — сказал он. — Пришёл в контору шесть дней назад. Сказал: «Удостоверьте, что я на службе не ради бумаг». Я удостоверил. А вчера я проверил запись — цели нет. Подпись под записью чужая.
— Кто? — спросил Орлов.
— Подпись неразборчивая. Но она бронзовая. Как моя.
В кабинете стало очень тихо. Тимофей встал с папки и медленно обошёл всех по кругу, будто кого-то не находил. Дойдя до Кулибина, он остановился, посмотрел на него и пошёл дальше. Дойдя до Дроздова — посмотрел, пошёл дальше. Дойдя до Муромцева — посидел. Дошёл до Синичкиной — сел рядом и положил лапу на её блокнот.
— Тимофей, — сказала Синичкина. — Ты чего?
Кот не ответил. Кот никогда не отвечал. Но Синичкина вдруг поняла, что смотрит на свои записи и не понимает, что в них написано. Вот блокнот. Вот строчки. Вот буквы. А смысл — как будто за стеклом. Строчки есть. Смысла нет.
Она подняла глаза.
— Я не помню, — сказала она. — Товарищ майор, я не помню, зачем я вам всё это пишу.
— Что ты не помнишь?
— Зачем. — Синичкина удивилась собственному голосу. Голос был спокойный, как у человека, который рассказывает про погоду. — Я помню, как писать. Помню, какие буквы. Помню, куда ставить дату. А зачем — не помню. У меня как будто в голове кто-то стёр только одну строку. Одну. И через неё теперь ничего не сходится.
Она попыталась улыбнуться.
— Извините. Я, наверное, устала.
Дракон в углу поднялся. Медленно, так, чтобы не напугать. Он подошёл к Синичкиной и присел рядом на корточки — насколько дракон может присесть на корточки, а может он не очень, поэтому просто наклонился.
— Позвольте, — сказал он. — Я посмотрю.
Он снял очки и очень аккуратно коснулся лбом её лба. Коротко. Одно мгновение. От Синичкиной пахнуло чабрецом.
— Вижу, — сказал дракон. — Чёрный крапин. Один. Как прореха в бумаге. Через такой крапин вытекает цель. Очень аккуратно сделано. Профессионально.
Он отстранился и надел очки обратно.
— Товарищ майор, — сказал он. — В отделе номер семь работают семеро и один кот. У пятерых из семи — крапины. У шестого — крапин свежий, поставлен вчера. У седьмого — нет.
— Кто шестой? — спросил Орлов.
— Я не знаю его имени, — сказал дракон. — Но крапин свежий. Значит, боятся его больше всех. Значит, он может раскусить.
— Седьмой кто? — спросила Синичкина.
Дракон посмотрел на Орлова.
— Седьмой — тот, — сказал он, — у кого нет крапина, потому что к нему не подступились. Потому что его нельзя подписать. Потому что его цели проверять не надо — она у него в крови.
Он выдержал паузу.
— Седьмой — это вы, товарищ майор. У вас крапина нет.
— Но первый пункт, — сказал Орлов.
— Первый пункт — испугались. — Дракон развёл лапами. — Тот, кто писал завещание, не смог вас подписать. Он написал про вас как про больного, чтобы вы не поняли, что вы здоровый. Это классика. Так делают на всех уровнях. Врач — не больной, но бумаги ему выписывают больного, чтобы он сидел и лечился. И цель свою главную вылечит.
Орлов молчал. Потом сказал:
— А кот?
Тимофей посмотрел на дракона.
— А кот — вне подписей, — сказал дракон. — Котов не подписывают. Коты сами подписывают. Он — причина, по которой отдел ещё жив. К нему пробовали, я думаю. Он не понял. Ему это просто… — дракон поискал слово, — …не понравилось.
— Итак, — сказал Орлов. — У нас есть кто-то, кто ходит по городу и стирает цели. У нас есть свежий крапин у одного из нас. У нас есть завещание, которое неизвестный заказал сегодня утром. И всё это — не совпадение.
— Не совпадение, — согласился дракон. — Это одна работа. Просто выполненная в четыре руки.
Кулибин вылез из-под стола. В руках у него был небольшой медный обруч, к которому был припаян чайник. Чайник пыхтел паром, из носика шёл слабый свист. Кулибин держал его на вытянутых руках, как держат ёжика.
— Готово, — сказал он.
— Что это? — спросил Дроздов, невольно потянувшись к телефону и тут же отдёрнув руку.
— Голова, — сказал Кулибин. — Точнее, будет голова. Я назвал «памятник». Он умеет слушать. Только не ушами. Он слушает, что в комнате помнят, и записывает. Ну, как записывает. Как умеет.
— Пробуем? — спросил Орлов.
— Пробуем, — сказал Кулибин.
Он поставил обруч на середину стола. Обруч зашипел. Пар из чайника пошёл вверх, собираясь в воздухе в слабую, но отчётливую колонну. Внутри колонны мелькнуло что-то — тонкое, послойное, как будто воздух разрезали на дольки и каждую дольку показали отдельно.
— Имена, — сказал Кулибин. — Прошу. Кто что помнит. Коротко. По одному.
— Орлов, — сказал Орлов.
— Синичкина, — сказала Синичкина.
— Муромцев.
— Дроздов.
— Кулибин.
— Аристарх Гекторович, — сказал дракон.
— Тимофей, — сказала Синичкина, глядя на кота.
Кот молчал. Но пар в колонне дрогнул и слегка пожелтел. Кулибин посмотрел на это, прищурился и записал что-то в свой блокнот.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Уже что-то.
— Что? — спросила Синичкина.
— Тимофей, — сказал Кулибин, — не представился, потому что не считает, что у него есть имя. Он считает, что у него есть дело. Дело на всех одно. И это дело — не его.
Дракон в углу закрыл портфель. Положил лапу на крышку. Посмотрел на Орлова.
— Первая страница, — сказал он, — начнёт читаться по-другому, когда мы поймём вторую. Вторая начнёт читаться, когда поймём третью. Так и дойдём до последней. До последней девятой… извините, сорок восьмой. Только чур — читать вслух. Так надо.
— Так надо? — переспросила Синичкина.
— Так заведено, — сказал дракон. — Завещания читаются вслух. Иначе они не срабатывают.
— А если сработают? — спросил Орлов.
— Тогда, — сказал дракон, — кому-то из нас придётся вспомнить, зачем он здесь.
Орлов посмотрел на герань. Герань стояла на подоконнике — два цветка, ярких, правильных, живых. Ничего в ней не было необычного. И оттого на неё было приятно смотреть.
— Продолжаем, — сказал он.