Сергей Дегтярев – Наука осознавать (страница 3)

Его сознание, словно загнанный сыщик, в последний момент ухватилось за нить. В нем целая вселенная феноменов, которые по своей природе не могут быть увидены никем иным. Его унижение. Его боль. Его синий цвет. Его абрикосовые косточки. У них был лишь один-единственный свидетель.

И это открытие подвело его к новому вопросу. Если свидетель всего один… то кто этот таинственный Наблюдатель?

Отчаяние подтолкнуло его к самой кромке бездны, в которую он глянул с горькой насмешкой над собой, допустив немыслимое: «А что, если Артем Станиславович прав? Что если Наблюдатель – не я, потому что я – никто? Что если даже моя боль – это не моя, а чья-то?»

Что если его тоска принадлежит кому-то другому. Его провал переживает не он, а неведомые ему незнакомцы. Его самые постыдные мысли, его страх – всё это было зрелищем для других. На руины его «я» хлынула толпа зрителей, и среди них – ухмыляющаяся физиономия босса.

И тогда, в самой сердцевине этого абсурда, истина обнажилась с тихим, сухим щелчком. Беззвучным и неотвратимым, уступая место кристальной, неоспоримой ясности. Это логический парадокс, подрывающий саму основу условия – что свидетель один. Существует лишь один вывод, не ведущий к полному абсурду. Единственный, кто может наблюдать его субъективные явления, – это он сам.

Не «Марк-пустое место». Не «функция». Не «костюм». А «Он» – как Единственный Наблюдатель. Тот, перед чьим безмолвным и неизменным взором разворачивалась вся картина его внутренней вселенной, включая и ядовитые слова Артема Станиславовича.

Вопрос «Кто я?», еще вчера бывший воплем растоптанного достоинства, утратил свою жгучую абстрактность. Он перестал искать точку опоры вовне – в оценках босса, чужих словах или социальных ролях. Он обнаружил, что она всегда была под ним. Он был фундаментом, выдержавшим самое сокрушительное землетрясение.

Он встал и подошел к окну. Тишина в комнате была уже иной – тишиной присутствия.

«Я – наблюдатель», – пронеслось внутри без единого слова. Даже этой боли. Даже этого унижения. Даже этой тьмы.

Он сел за компьютер и записал: «Субъективными называются явление наблюдаемые одним и только одним субъектом. Теорема: Я – наблюдатель субъективных явлений. Доказательство от противного. Предположим, что наблюдатель – не я, значит другие, а другие – это множество, что противоречит определению. Теорема доказана».

Утром облачился в простые джинсы и свитер.

В кабинете Артема Станиславовича повисло недоуменное молчание.

– Это что за новый дресс-код? – босс окинул его взглядом, полным презрительного изумления.

Марк положил на стол пропуск.

– Я ухожу.

– Куда? – фыркнул Артем Станиславович. – Нашел упаковку попривлекательнее?

Марк посмотрел на него как одно явление сознания – на другое. Со спокойным любопытством.

– Нет. Я нашел свое содержание. Оказывается, все эти годы я был… искателем. Просто не ведал того. Моя задача теперь исследовать то единственное, что мне принадлежит безраздельно.

Он вышел из кабинета, оставив за спиной ошеломленную тишину. Улица встретила его грохотом и светом. Вселенная его субъективных явлений, которую ему предстояло осознать. У него не было плана, связей или гарантий. Но был вопрос, с которого начинается любое странствие. И он был его единственным и полноправным хозяином.

Осознание сознания

Это самая неуловимая проблемой в истории. Проблема, настолько сложная, что учёные дали ей грозное имя: «Трудная проблема сознания». Её формулировка – это вызов, брошенный человеческому разуму: «Объясни, почему мы обладаем субъективным опытом – этими сокровенными, личными переживаниями, которые мы называем квалиа».

Две с половиной тысячи лет назад Платон заявил, что любой вопрос разрешим если задать его правильно. Целая цивилизация философов, воспитанных на его трудах, пыталась поставить правильный вопрос. Но вопрос срывался. Снова и снова. Казалось, стена неприступна.

Но что, если искали не там? Что если ключ лежит не в нейронах, а в самой структуре нашего «Я»?

Всё началось с простого, почти детского вопроса: «Кто я?» И как выяснилось: Я – наблюдатель субъективных явлений. Однако многие из собственной жизни знают, что бывают не всегда этим «Я». Спят. Отключаются. Даже теряют сознание. Возникает новый, переломный вопрос: Когда же я становится этим «Я»? Перебрав все возможные ответы, можно найти тот, что не рассыпается в момент истины, когда я осознает себя: я могу назвать себя «Я» только в одном-единственном случае – когда нахожусь в сознании. В бессознательном состоянии «я» нет. Так рождается определение, простое, как выстрел:

Сознание – это состояние, в котором «я наблюдаю субъективное явление».

Или, если говорить совсем просто: «Я» – это наблюдатель. Сознание – это акт наблюдения.

Но любая теория мертва без практического подтверждения. Давайте перенесем её из лаборатории разума в реальный мир. Но как показать этот миг зарождения «Я»? Он подобен вспышке, которая не оставляет следов для внешнего наблюдателя. Однако его отголоски можно найти в самых неожиданных местах.

Незримый штрих

Аристарх Савельевич провел пальцем по бархату рамы, на которой осталась пыльная полоса, словно шрам.

Игорь, молодой практикант, работал в другом углу подвала. Он швырнул в ящик портрет неизвестного генерала с облупившимися эполетами.

– Сплошной хлам, – проворчал он, счищая паутину с рукава. – Ни концепта, ни диалога со зрителем. Один архаизм.

Директор назвал эту работу в запаснике провинциального музея «инвентаризацией». Для Аристарха же это была эксгумация, а до пенсии – три недели.

Его ладонь скользнула по стопке холстов. Последний ряд. Последний день в этом склепе. Вдруг пальцы наткнулись на шероховатость – маленькую, почерневшую от времени иконную доску. Он поднес её к свету и посмотрел в лупу.

Под слоем грязи и потемневшей олифы поверхность была не гладкой. Мазок. Не каноничный, выверенный, а яростный, почти неистовый, высек лик из света короткими, уверенными ударами.

Аристарх провел подушечкой пальца по крошечному нимбу.

– Сколько можно в этом хламе копаться? – раздался голос Игоря. Он стоял с пустым ящиком. – Мертвечина.

– Подойди, – бросил не поворачиваясь Аристарх.

– Что?

– Подойди и посмотри. Если твои глаза способны увидеть что-то, кроме пикселей.

Игорь тяжело вздохнул, поставил ящик и наклонился, изображая интерес. Аристарх дрожащим пальцем ткнул в тот самый нимб.

– Видишь?

Сначала Игорь видел только грязь и потрескавшийся лак. Затем его взгляд, привыкший к мгновенным, ярким образам, начал цепляться за детали. За этот безумный, живой росчерк. Он вглядывался. И постепенно, будто проступая из-за тумана, идея, записанная на доске, начала проявляться. Не изображение, а пульс. Не лик, а присутствие.

Его глаза метнулись к другому фрагменту – к складке одеяния, прочерченной одним виртуозным, почти небрежным движением.

Игорь выпрямился. Его лицо побелело.

– Такого приема… – его голос сорвался на шепот. Он снова посмотрел на доску, потом в глаза Аристарху, в которых светился немой, напряженный вопрос. – Этого не мог сделать никто из местных. Это… – Он сглотнул, и слово вырвалось наружу. – Это Феофан. Грек.

Аристарх медленно, почти благоговейно, кивнул. В этом кивке было признание одного видящего – другому.

Насмешка с лица Игоря испарилась, смытая волной изумления. Они стояли, объединенные незримой нитью, протянутой от одного сердца к другому через почерневшую доску. В густой тишине запасника не осталось ни учителя, ни ученика. Было только двое людей и явленная им тайна.

***

Вот он, тот самый акт рождения общего сознания.

Субъектом может быть кто угодно. Например, социальная группа, даже самая малая – из двух человек.

Если есть «нечто», что наблюдает каждый член этой группы, но что принципиально – ненаблюдаемое для всех остальных. Это «нечто» – гений Феофана Грека, явленный через почерк мазка, – это и есть субъективное явление для этой группы. В тот момент, когда Аристарх и Игорь коллективно наблюдают его, они становятся единым «Я» – они обретают самоидентификацию как «видящие работу Феофана Грека». А сам процесс этого коллективного наблюдения, этого совместного прозрения – это и есть состояние их сознания.

Стена, которая казалась неприступной, пала. Не от мощного удара, а от единственного верного вопроса, заданного в нужный момент – и от одной-единственной точки света на почерневшей доске, способной родить новое «Я». Проблема сознания предстает теперь в новом свете, открывая новый путь для дальнейших исследований.

Что не так с научным наблюдением

– Наука, – голос профессора Леонида Гроссмана, глухой и настойчивый, как стук метронома, заполнял аудиторию, – начинается с того, что объявляет войну. Ее древний, коварный враг – человеческая субъективность. Наша главная заповедь: наблюдатель не должен влиять на результат. Устрани себя – и узнаешь истину.

Внезапно он оборвал лекцию. Он остановился у окна, глядя в собственное отражение, испещренное морщинами сомнений, а за окном бушевала столичная ночь, как и буря в его собственных глазах, знавших и триумфы, и разочарования, бередя тень поражения. Он чувствовал его каждой клеткой. Эта война была проиграна еще до первого выстрела.

На передовой, в призрачных мирах квантовой физики, творилось нечто, от чего его ум содрогался. Там сам факт присутствия «наблюдателя» – этого призрака в машине– будто бы включал или выключал физические законы. Если он есть, то все происходит по законам классической механики, а когда его нет, то по законам оптики. Реальность, словно застенчивая невеста, ждала нашего взгляда, чтобы надеть то или иное платье.