Сергей Дегтярев – Наука осознавать (страница 2)

Годы спустя, он стоял на палубе парохода, глядя на дымящиеся трубы Питтсбурга. А потом пришло и официальное письмо из России, которое он перечитывал с горькой усмешкой.

«Министерство Императорского Флота, ввиду острой необходимости в современных быстроходных судах для усиления Тихоокеанской эскадры, вынуждено разместить заказ на верфях Глазго… где, как сообщают наши агенты, применяется передовой метод электросварки…»

Бенардос не стал дочитывать. Он поднял голову и посмотрел на восток.

Павел Шиллинг

Санкт-Петербург, декабрь 1835 года. Кабинет ученого Павла Шиллинга был больше похож на алхимическую лабораторию: в воздухе пахло озоном и воском. Он замкнул цепь, и стрелка на маленькой шкале начала поворачиваться с почти магической точностью, выстукивая тайное послание через всю комнату. В его глазах засветился огонь триумфа. Он соединил настоящее и будущее.

Император Николай I, «жандарм Европы», наблюдал за демонстрацией с холодным любопытством. «Для чего тревожить ум его величества? – слышал Шиллинг шепот сановников. – Курьер на лошади надежнее».

Спустя годы, когда в Крыму загремели англо-французские пушки, те самые сановники в панике метались по кабинетам. Враги, чьи армии были опутаны проводами Морзе и Кука, били их по частям. Россия проигрывала войну из-за медлительности. И тогда, скрипя зубами, империя стала закупать у ненавистного Запада его «чудо-аппараты». По проводам, которые должны были нести русскую речь, побежали чужие точки и тире, оплаченные золотом и кровью.

Мне, русскому человеку, эта боль знакома. Почему так? Мы слышали десятки объяснений: географическое положение; природные условия; особенный менталитет; что Россия – не Европа и не Азия, кто-то, наоборот говорит, что сразу и Европа, и Азия. Иногда объяснения красивы и основательны, но ни одно не вдохновляет, потому что при всем разнообразии объяснений получается один обессиливающий вывод: так было, так есть, и ничего не изменить. Они – лидеры, мы – ведомые. Их интеллект подавляет, а наша мысль вечно догоняет.

Но я больше не верю в эту историю. Я считаю ее ложной.

Мой прорыв пришел, когда я осознал, что коренное различие не в географии или генах, а в самой основе мышления. Всё дело в двух понятиях: «непроизвольное» и «произвольное».

Представьте древнюю Элладу. Ее дух вызревал «непроизвольно», как почва, которую взрыхляли досократики. Быть эллином было судьбой, а не выбором. Но затем явился Аристотель. Он создал инструмент – философскую систему, которую можно было произвольно изучить. Эпоха Возрождения – это момент, когда европеец стал творить себя «произвольно», сознательно применяя интеллектуальные инструменты Аристотеля, чтобы получать новое знание. Они научились произвольно вызывать озарение – мгновенную вспышку знания.

В это же время Россия брела своим путем, «непроизвольно» нащупывая свою идентичность. Быть русским было чувством, туманным и невыразимым. Выбора не было. Быть русским тоже было судьбой.

Но времена изменились. Сегодня быть русским – это выбор. Стать русским можно произвольно. Наше этническое сознание созрело, чтобы дать себе отчет, что такое быть русским. Мы стоим на пороге рождения собственного осознания, потому что это неизбежно. И это происходит в тот самый момент, когда европейская философия, исчерпав свои «простые» методы, погрузилась в кризис. Европейцы утратили понимание, кто они есть. Учиться у них больше нечему.

Здесь мы подходим к сути различия.

Озарение – это про знание. Внезапный ответ на вопрос. Метод Сократа – это технология произвольного вызова озарения. Вся западная цивилизация построена на этом: от философских трактатов до бытового общения, цель которого – «узнать» что-то друг у друга.

Вдохновение – это про метод. Это не ответ, а новый способ ставить вопросы. Его почти невозможно вызвать произвольно, но русская жизнь исторически была устроена так, чтобы его порождать. Наша мудрость – это не сухие трактаты, а пламенная публицистика. Наша дружба – это не про то, чтобы узнать что-то друг у друга. Дружат с теми, кто вдохновляет.

Вот он, корень нашего «отставания»! Европа, овладев озарением, стала фабрикой знаний. Они с упоением упаковывали знания в трактаты и патенты.

А что же русский гений? Он, пережив вдохновение и открыв новый метод, получает наслаждение от его применения. А вот кропотливая работа по упаковке открытия в инструкцию – для него скучная рутина.

Запад оказался гениальным сборщиком. Он приходил на нашу ниву, забирал рожденные здесь прорывные методы, извлекал с их помощью все возможные знания, упаковывал и… продавал нам же. Его успех был не в глубине мысли, а в дисциплине ее оформления. Легкость (откуда?), с которой русская мысль усваивала европейские знания породила иллюзию собственной неполноценности и жаркие, но бесплодные споры «славянофилов» и «западников»: а не европейцы ли мы?

Так продолжалось веками. Но сейчас наступил момент истины.

Европейская философия забуксовала. Простые методы исчерпаны, а новые она создавать не умеет. Их эпоха озарения пришла к концу. Следует сказать, что в европейской среде потенциал, разумеется, есть, который проявляется в способности отдельных личностей, переживающих вдохновение. Великие произведения искусства – плод вдохновения. И, разумеется, потенциал разовьется в свое время.

А наша эпоха вдохновения только начинается. Потому что мы уже давно прошли свою эпоху озарения, которая предшествует эпохе вдохновения (отсюда наша легкость усвоения знаний), и сегодня мы вступили в эпоху, для которой у нас есть врожденная склонность. В этот исторический интеллектуальный вакуум, пришло наше время.

Я не просто заявляю об этом. Я предлагаю инструмент – «Науку осознания», опору в это новое время.

Почему я, простой русский человек, могу это сделать? Здесь действуют три закона моего метода:

Принцип субъективности. Ты можешь объяснить только то, что пережил сам. Врач, не болевший болезнью, объяснит лишь лечение, а не саму болезнь. Я – русский. Следовательно, я не могу осознать никакую иную жизнь, кроме русской. Это мой опыт, моя болезнь и мое исцеление.

Принцип непроизвольности. Я не могу выдумать Науку осознания. Ее нельзя изобрести, как механизм. Изобрести «философию» можно, и многие это делают. Науку же осознания можно лишь вывести из собственной жизни.

Принцип произвольности. Тот, кто усвоит русскую Науку осознания, не просто поймет ее. Он осознает себя русским. Он сможет не только объяснить русскость, но и развивать ее, открывать новые способы русской жизни, переживая вдохновение не случайно, а по собственной воле.

Таким образом, наша вековая драма оборачивается величайшей возможностью. Мы не вечные неудачники, отдающие свои победы. Мы – народ-первооткрыватель, который наконец-то овладевает искусством сохранять и приумножать свои открытия.

Развитие и распространение русской Науки осознания – это не академическая задача. Это стратегический путь, который даст русскому этносу интеллектуальное превосходство и сделает его духовным и технологическим лидером на грядущее тысячелетие.

Наша история только начинается. На этот раз мы напишем Науку сами.

Кто я?

– Твоя проблема, Марк, в том, что ты – пустота. – Слова повисли в стерильном воздухе кабинета, приняв форму ядовитого тумана. – Блестящий футляр, в который позабыли вложить содержание.

Артем Станиславович, его босс, рассекал пространство перед панорамным окном, за которым сверкал чужой успешный мир.

– Ты не лидер и не визионер. Ты – функция. Переговорщик. Исполнитель. Костюм с галстуком, отточивший до автоматизма искусство кивка. И знаешь, что печальнее всего? Мир теснится от таких костюмов. Не копти небо, Марк. Освободи место для тех, в ком хотя бы тлеет искра.

Он не помнил как оставил за спиной эту гробницу из стекла и бетона. Слова «пустота» и «не копти небо» звенели в ушах, перекрикивая гомон города, сияющего холодным созвездием чужих побед.

Дома, в тесной гостиной, он сбросил с себя дорогой костюм – эту униформу. Он прикоснулся ладонью к груди, будто проверяя, скрыто ли под кожей хоть что-то осязаемое. Вся одежда его личности – воспоминания, амбиции, само имя – вдруг огрубела, стала бутафорией, лишенной жизни. И тогда, сквозь ошарашивающую боль стыда, пробился единственный, простой и острый вопрос: «Если всё это – лишь костюм… то кто же под ним я?»

Он попытался примерить иные личины. «Ты – душа». Но прозвучало это как строка из дурной мелодрамы. «Ты – плоть», – и он с отвращением взглянул на собственное отражение в зеркале ванной. «Ты – муж, друг, сын». Но это были лишь ярлыки. Они осыпались перед лицом осознания, что он – никто; будто доска, на которую они были примагничены, вдруг утратила магнетизм. Они были бессильны передать ни ту единственную горечь, что подступала к горлу, ни тот особый, омерзительно сизый оттенок ночного неба в окне спальни.

Он сомкнул веки, пытаясь зацепиться за что-то незыблемое. И из пепла памяти начали всплывать образы – невесомые и в то же время яркие до боли. Вкус высыхающих абрикосовых косточек, которые он украдкой таскал с тряпок в бабушкином саду, – терпкий, с горчинкой. Никто, кроме него, не помнил того медового цвета заката над ржавым гаражом, за которым он в шестнадцать целовался с Машкой из соседнего двора. Специфический, чуть пыльный запах старого отцовского пальто, в которое он любил забираться, воображая себя взрослым. В системе координат Артема Станиславовича эти частицы не имели веса. Их нельзя было вписать в отчет или предъявить как козырь на переговорах. Они были бесполезны, как пыль. Но они – были. И принадлежали они только ему. Бесспорно и навеки.