Сергей Дегтярев – Наука осознавать (страница 4)

Взгляд его упал на старую, выцветшую фотографию на столе: группа молодых людей на летном поле, задрав головы к небу.

– Забудьте на время о формулах, – сказал Гроссман и в голосе его впервые появилась теплота, смутная нота боли. – Давайте рассмотрим эту драму в миниатюре.

Он мысленно повел их туда, на то поле, в тот знойный летний день. Он был среди них – молодым, полным надежд физиком.

Группа людей, вытянувшись в линию, всматривается в ослепительную лазурь. Их цель – обнаружить крошечный самолет-мишень. Минуты напряженного молчания, разрываемого лишь шепотом цикад. И вдруг – крик: «Вон он! Я его вижу!»

Взгляды, словно стрелы, устремляются в указанную точку. И здесь происходит раскол. Магия рассеивается, уступая место хаосу. Один человек, тот, кто крикнул, уже машет рукой, с восторгом следя за движущейся точкой. Другой, рядом с Гроссманом, беспомощно щурится, в его глазах – лишь пустая, безжалостная синева.

Те, кто увидел, начинают обмениваться свидетельствами, их голоса сплетаются в ликующий хор: «Он пролетает справа от тучи! Серебристый!» Они мгновенно образуют племя, сообщество, объединенное общим восприятием. Их сознание синхронизировалось, сфокусировалось вокруг одного объекта. Они осознали самолет.

А остальные, среди которых был и молодой Гроссман, остались за бортом. Они смотрели в ту же точку неба, но их реальность была иной, пустой, лишенной смысла. Они смотрели, но не видели.

Профессор Гроссман посмотрел на студентов, зачарованно слушавших его.

– И здесь, – прошептал он, – корень нашего фатального заблуждения. Классическая наука требует от наблюдения планомерности, систематичности. Она лишь робко подразумевает осознанность, словно стыдясь ее, как бедной родственницы. А я утверждаю, что осознанность – не побочный продукт. Она – краеугольный камень. Алтарь, на котором рождается факт.

Он подошел к доске и с силой, неожиданной для его лет, написал мелом: ТЕОРЕМА: Осознание результата необходимо для его однозначности.

– Доказываем от противного, – объявил он. – Предположим, – его голос стал логичным и неумолимым, – что группа наблюдателей получила некий «однозначный» результат, но никто его не осознал. Никто не крикнул: «Вот он!» Если они не осознали его коллективно, их сознание не объединено общим фокусом. Каждый остается в своей уникальной, субъективной реальности. Следовательно, у каждого – свой, личный желаемый самолет, появление которого он представляет, но не имеющий значения для другого. Необходимая «однозначность» для субъективного явления не возникает. Мы пришли к противоречию. Теорема доказана.

Он отложил мел. Тишина в аудитории стала густой, почти осязаемой.

– И эта теорема, – продолжал он, уже мягче, – находит применение в самой что ни на есть приземленной практике. В метрологии. Науке об измерениях.

Он открыл старый учебник на закладке.

– Третья аксиома метрологии Шишкина: «Результат измерения без округления является случайной величиной». Что такое операция округления, как не акт осознания? Это момент, когда мы, смотря на хаос бесконечных вероятностей, говорим: «Вот это число – наша истина». Мы совершаем волевое усилие. Мы творим реальность из хаоса. То, что в метрологии – аксиома, для нас – доказанная теорема.

Гроссман сделал паузу, давая словам проникнуть в умы студентов. Он видел, как в глазах самых способных студентов вспыхивает огонь понимания.

– Отсюда, – заключил он, и его голос звучал как приговор, – рождается новое, шокирующее своей простотой определение. Цель любого наблюдения – что-то осознать.

И вот она трагическая ирония научного метода. Научная практика, яростно пытаясь выжечь каленым железом субъективность, вырезает вместе с ней и осознанность. Душу наблюдения. Она стремится к цели «осознать», но методом «исключить влияние сознания». Она подобна человеку, который, желая услышать музыку, вырывает себе уши, дабы не мешал шум собственной крови.

И мы пожинаем плоды этой внутренней противоречивости. Фатальная ошибка, которая открывается перед нами в призрачном, абсурдном мире квантовой механики – мире, где царит неопределенность, а каждый акт наблюдения рождает не истину, а являет случайность. Кризис науки во всей красе.

Профессор Гроссман снова посмотрел в ночное окно, на свое отражение, наложившееся на огни города.

– Этот мир таков не потому, что он абсурден, – прошептал он. – А потому, что мы, пытаясь его понять, отказываемся от единственного инструмента, который делает понимание возможным.

Нет ничего практичнее осознания

Русская мысль породила два фундаментальных вопроса русской жизни: кто виноват и что делать. Требование практичного ответа порождает иллюзию, что вопросы житейские.

Разбитая ваза

Илья молча смотрел на осколки фарфора у своих ног. Разноцветные черепки, – когда-то это была ваза, подарок Лены на их первую годовщину, – лежали в форме взрыва, центром которого был он сам.

«Кто виноват?» – прозвучал в голове привычный, почти автоматический вопрос. И тут же, как эхо, родился ответ: «Она. Конечно, она». Лена. Она оставила вазу на самом краю стола, она говорила с ним в тот момент на повышенных тонах, она отвлекла его, она своим упрёком – «Ты никогда не слышишь меня!» – заставила его резко повернуться и задеть хрупкий фарфор. Цепочка была выстроена безупречно. Логика, отточенная годами, требовала следующего шага: «Что делать?» Обвинить. Объяснить ей её же ошибку. Восстановить справедливость.

Но когда он поднял глаза на жену, готовый изречь этот приговор, слова застряли в горле. Он увидел не виноватого человека, а её лицо – бледное, с тенью не страха, а странного, почти отстранённого ожидания: она смотрела на него так, будто знала, что последует дальше: монолог, холодность, хлопнувшая дверь. Это был знакомый им обоим танец, и она уже занимала в нем свою позицию.

Но в этот раз что-то щёлкнуло. Старая, удобная схема «найди виноватого – исправь проблему», которая всегда казалась ему практичным инструментом, дала трещину. Она была обманом. Потому что проблема была не в разбитой вазе. Проблема была в тишине, что висела между ними неделями, в этом комке гнева, что сжимал его горло прямо сейчас, в её усталых глазах. И эти вещи были не в комнате; они были внутри него. Их никто, кроме него, не видел. Как же тогда Лена могла управлять ими? Она могла лишь случайно наступить на мину, которую он же и заложил.

Мысль понеслась вглубь, в пугающую бесконечность итераций: а что если её резкость была вызвана его вчерашним равнодушием? А его равнодушие – её словами на прошлой неделе? Это был вечный регресс в поисках первопричины, теоретический ад, не имевший выхода.

И тогда, стоя над осколками их прошлого, Илья перевернул вопрос с ног на голову. Он задал его не комнате, не ей, а тому сгустку ярости и обиды у себя в груди.

А что, если причин – во мне?

Ваза мгновенно превратилась в камень на распутье. Он увидел два исхода, два параллельных будущего.

В первом, он мог не задать этот вопрос. Он мог произнести заготовленную обвинительную речь. И тогда он оставался бы в ловушке. Он был бы игрушкой этого чёрного, неконтролируемого чувства, которое приходило будто из ниоткуда. Он мог бы лишь пассивно пожинать его последствия: холодную ночь, отчуждение, ещё один кирпич в стене между ними. Это был тупик. Комфортный, знакомый, но тупик.

Во втором, он заставил бы себя копнуть глубже. Что я сделал? Не сейчас, не поворотом тела, а час назад, вчера, неделю назад? Он вспомнил, как отмахнулся от её попытки поговорить, уткнувшись в телефон. Вспомнил обещание, которое не сдержал, потому что «было не до того». Его молчание, которое она, должно быть, приняла за безразличие. Его вклад был неочевиден, как подводное течение, но именно оно привело к этому шторму. И в этом осознании была не вина, а странная, тревожная власть. Если это создал он, значит, он может и разрушить. Он может говорить иначе. Может слушать. Может, по своей воле, не допустить, чтобы этот комок гнева образовался снова. Это была не теория, а практическая сила, рождённая из глубины.

Финал этой мгновенной внутренней битвы стал ясен. Вопрос «Что сделала она?» был теоретическим тупиком, слепым вечным поиском виноватого в лабиринте без выхода. Единственной настоящей, практической целью наблюдения за своим внутренним адом было – осознать, что сделал я сам.

Илья медленно выдохнул. Он осторожно ступил через осколки и подошёл к Лене, все ещё стоявшей у стола с замершим лицом.

«Прости, – сказал он, и это было не про вазу. – Это я… я накрутил себя».

Она вздрогнула, её защитная маска дрогнула, уступив место удивлению.

И в тот миг, глядя любимой в глаза, Илья понял. Старые русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» – это не два разных вопрошания. Это один, единый, предельный вопрос, обращённый к себе. Это квинтэссенция осознанного поиска, который оказывается самым практичным инструментом из всех возможных. Ведь ответ на него – «Виноват я, и делать мне надо вот что» – это и есть ключ. К действию. К контролю над хаосом собственной души. К свободе.

Откровение в тишине

Я смотрел на листок, который был вещественным доказательством моего поражения. Я сидел, пригвожденный к креслу собственным отчаянием, будто незримым гвоздем. Внутри бушевал знакомый, едкий хаос обид и вопросов. «Они», неопределенный коллективный «они», снова все испортили, снова вывели меня из равновесия.