Сергей Дегтярев – Наука осознавать (страница 5)

Пыльный луч закатного света, пробившийся сквозь щербатую щель в шторах, выхватывал из мрака пустоту в центре комнаты и мое лицо, а рядом на столе, как обвинение, лежал черновик служебной записки – тот самый проект, в который я вложил душу, и который коллега с безразличным видом назвал «несущественным»

Я, как добросовестный следователь, вел допрос: «Кто виноват?» Имя было найдено быстро – Сергей, тот самый, что вчера на совещании обрубил мою презентацию на полуслове. Следующий этап: «Что делать?» Написать гневное письмо руководителю? Излить душу жене, которая уже смотрела на меня с усталым сочувствием, словно на заезженную пластинку? Но я уже прошел этот путь десятки раз, и он всегда оставлял после себя лишь горький осадок и нерешенную проблему. Ставки были высоки: еще пара таких срывов – и моя репутация станет прахом, а карьера упрется в потолок.

Это был старый, проверенный ритуал. Сначала найти виновного, затем – обвинить. Простая, как забивание гвоздя, последовательность.

Я уставился на зигзаг трещины в потолке. Я попытался представить его внутренний мир – Сергея. Мог ли он видеть ту бурю, что он, по моему убеждению, во мне вызвал? Нет. Его мир был закрытой книгой, мой – тоже. Он не нажимал на кнопку с надписью «ярость Артема». Он просто бросил камень в пруд, не ведая, какие илы со дна он поднимет.

Если он не видит моего внутреннего мира и не может им управлять, то кто? Кто дергает за ниточки? Другие? А их ниточки кто дергает? Цепочка развивалась в бесконечную итерацию, в абсурдную теорию домино, где первый камень толкнул никто и никогда. Это рождало парадокс немой и беспощадный.

И в этой гробовой тишине моего сознания прозвучал вопрос, такой тихий, что его почти не было слышно, но такой тяжелый, что он переломил хребет всей моей прежней уверенности.

А что, если причина – во мне? Передо мной встали два пути, как в старой сказке.

Налево пойдешь… Я отшатнулся от этой чудовищной мысли. «Я? Но что я сделал? Ничего!» Мой взгляд упал на смятый черновик. Нет, я сделал кое-что. Я позволил чужому равнодушию превратить мой продуманный план в этот жалкий комок бумаги. Я отдал ему свою уверенность. И в этом отказе я ощутил леденящую беспомощность. Я был щепкой в океане чужих поступков, марионеткой, чьи нитки перепутались в чужих руках. Все, что оставалось, – пассивно плыть по течению, жаловаться и ждать следующего удара. Это была жизнь в духовной тюрьме, где я был и узником, и тюремщиком.

Я пошел направо, заставив себя взглянуть в бездну. Не «что он сделал?», а «что во мне откликнулось на его поступок? Какая моя старая рана закровоточила?». И тут память, как занудный архивариус, подсунула мне образ: школьный учитель, брезгливо ставящий тройку за сочинение со словами «Бездарно и несущественно». Та же сжимающаяся грудная клетка. Та же ярость. Какая моя слабость, моя гордыня, мой страх были затронуты? Это был мучительный процесс, похожий на хирургическую операцию без анестезии. Но когда я нашел это – хлипкий оплот своего самолюбия, выстроенный на песке детских обид, который он так легко разрушил, – случилось чудо.

Я обрел единственно возможную власть – над связью между событием и своей реакцией. Теперь я мог не просто ждать удара. Я мог укрепить свою крепость. Я представил завтрашнее совещание. Сергей снова что-то скажет. Но теперь у меня был выбор: не подпитывать его реплику энергией своей старой боли, а спокойно парировать: «Сергей, это интересная точка зрения. Давайте я закончу свою мысль, и мы обсудим ее в контексте всего проекта». Я мог, понимая механизмы своей души, выстраивать общение так, чтобы не провоцировать в себе бурю.

Вопрос «Что сделали другие?» оказался теоретическим тупиком. Единственной живой, пламенной целью наблюдения за своим внутренним миром стало – осознать, что я сделал.

И тогда, в тишине комнаты, наполненной новым смыслом, я увидел старые вопросы в совершенно новом свете. Они никогда не были двумя разными шагами. «Кто виноват?» и «Что делать?» – это один, единый, пронзительный вопрос, обращенный не во внешний мир, а вглубь себя. Это был не поиск ответа. Это был акт осознания, который оказался самым практичным инструментом из всех, что я когда-либо держал в руках.

Практика самообвинения

Боже, как же всё это знакомо… Всё началось с одной простой, удобной ложечки, в которую я так свято верила, милая. Ну вы же понимаете – мой мирок всегда стоял на двух китах: сначала найти виноватого, а уж потом решать, что с ним делать. Это была моя святая святых, мой спасательный круг в этом безумном океане отношений. Я ведь всегда была такой – сначала найду, в чём другой провинился, и только потом… только потом могу вздохнуть свободно.

А тот вечер… Господи, даже вспоминать тяжело. Сижу я после очередной ссоры, а в ушах стоит эта какофония из обидных слов. Но знаете, что самое ужасное? Не его слова ранили больнее всего, а моё собственное состояние – эта адская смесь обиды и полнейшего бессилия. И ведь начинаю по старой схеме: «Что он сделал не так? Ну как он мог спровоцировать такую бурю во мне?»

Но тут… тут я будто прозрела. Он ведь не видел этого урагана за моим спокойным лицом. Не мог же он управлять тем, что происходило в моей душе! Его слова… они были просто случайными камешками, брошенными в темноту, которые попали почему-то именно в мою незажившую рану.

А кто бросал камешки в него? И в того человека – кто? Эта цепочка уходила куда-то в бесконечную тьму, в какую-то бессмысленную игру, где не было ни правых, ни виноватых… Просто все мы слепые, которые бьют друг друга наугад. Сижу я и чувствую себя песчинкой в какой-то чудовищной машине, игрушкой собственных же состояний…

Все было так знакомо, что тошно становилось. Это была та самая беспомощность, когда чувствуешь себя жертвой, которую швыряет по волнам собственных же эмоций. Ждешь, когда же шторм утихнет сам собой… Живешь в режиме вечной реакции… Я столько лет прожила в этой душной комнате собственной души! Тишина стала такой тягучей, что её почти можно было потрогать. И тогда, представьте себе, от полного отчаяния я задаю себе совсем другой вопрос. А что, если причина… во мне?

Ох, как же страшно было заглянуть в ту самую рану! Не «что он сделал?», а «что я делала, чтобы эта ситуация повторилась и повторилась? Какая часть моей гордыни, моей уязвимости, моего молчания привела к этому?» Это было так больно и унизительно – копаться в себе… Но когда я нашла тот крошечный, собственный вклад – спрятанный под слоями самооправданий, всё вдруг изменилось.

Гуманитарный метод: как возникает философия

Наука веками бьется над вопросом, что такое философия, и не может дать ответа. В этом вакууме царит анархия: любое определение имеет право на жизнь, но ни одно не приносит порядка. Главная загадка – место философии в храме знаний. То ее возводят на трон науки всех наук, и границ между ней и наукой стирается в тумане неразличимости. На следующий день ее изгоняют в пустыню абстракций, где теряется последняя связь с миром опыта. Философия как привидение, которое не может найти себе пристанища.

Физик

Для всех остальных это была ночь, но для кандидата наук Федора Воронина понятие «ночи» потеряло смысл три дня назад. Его мир сузился до мерцающего экрана осциллографа и призрачного свечения в вакуумной камере в лаборатории, пропахшей озоном и пластиком.

Она появилась там – светящаяся нить, возникшая на долю секунды под лучом лазера, нарушая все законы оптики.

Федор сглотнул ком в горле, смесь восторга и какого-то животного ужаса. Он нажимал и нажимал кнопку повтора. Лазер щелкал, камера гудела, но экран был мертв. Снова. И снова. Пустота.

– Все еще на посту, Воронин? – в проеме двери появился заведующий кафедрой профессор Леонид Орлов. Он вошел, нарушая все законы лаборатории, не снимая пальто. Его тень легла на оборудование. – Отдел бухгалтерии снова запрашивает обоснования о перерасходе электричества. Мне что писать то?

– Я что-то нашел, Леонид Петрович. – не оборачиваясь произнес Федор, чувствуя как Орлов стоит позади и сверлит взглядом его спину.

– Слышу это каждый месяц от каждого докторанта. Покажи мне воспроизводимые данные. Покажи мне протокол, который сможет повторить стажер. Тогда это будет «нашел».

В этом и был весь Орлов. Его мир выстроен из протоколов, статей с импакт-фактором и кирпичиков общепризнанного знания – живое воплощение той самой объективной реальности, в которой Федор пытался заставить признать свое открытие

– Данных пока нет, – тихо сказал Федор. – Но я видел. Я видел ту нить семь раз за последние сорок восемь часов.

Орлов тяжело вздохнул. Он подошел ближе, и Федор почувствовал его дыхание у себя за спиной.

– Федор, ты талантливый физик. Но ты на опасном пути. «Видел» – это не слово для ученого. «Видел» – это слово для свидетеля НЛО. Ты хочешь, чтобы твою карьеру похоронили под ярлыком «субъективщина»?

Он положил руку на включенную вакуумную камеру, как следователь на вещьдок.

– Науке нет дела до того, что тебе «показалось» – это субъективные галлюцинации. Науке нужно то, что видят все. Всегда. Твоя искра… если она и есть, то существует лишь здесь. – Он постучал пальцем по виску Федора. – А не здесь. – Теперь он постучал по камере.