Сергей Дегтярев – Личность. Том II. Онтология (страница 5)
Эндрю Освальд (Andrew Oswald) и его коллеги в серии работ, начиная с 1990-х годов, обнаружили, что субъективное благополучие — то, насколько счастливым и удовлетворенным жизнью человек себя чувствует, — имеет U-образную зависимость от возраста [186]. Оно высоко в молодости, затем снижается, достигает нижней точки в среднем возрасте и снова растет после 50–55 лет.
В наиболее масштабном исследовании, опубликованном Дэвидом Бланчфлауэром и Эндрю Освальдом в 2008 году в Journal of Public Economics, были проанализированы данные по примерно 500 000 респондентов из 72 стран [187]. Результат: надир U-кривой — точка минимального субъективного благополучия — приходится на возраст 47,2 года для мужчин и 48,3 года для женщин. Это поразительно точно совпадает с точкой 48 лет, которую наша модель определяет как момент пятого кризиса.
Важно, что U-кривая обнаружена не только у людей. Исследования приматов (орангутанов и шимпанзе), проведенные тем же Освальдом с коллегами, показали сходную динамику благополучия, оцененного по поведенческим показателям и по оценкам смотрителей [188]. Это означает, что U-кривая не является исключительно социальным или культурным феноменом — она имеет биологические корни. В терминах нашей модели: это свидетельствует о том, что возрастная динамика субъективного благополучия отражает глубинную структуру жизненного пути, а не просто социальные обстоятельства.
U-кривая является прямым эмпирическим подтверждением нашей модели применительно к пятому этапу. Снижение субъективного благополучия от 36 к 48 годам соответствует фазе страха — периоду, когда вопрос о смысле становится все более острым, а ответ еще не найден. Рост субъективного благополучия после 48 лет соответствует фазе разрешения — когда человек находит новую форму «вместе» и «сам».
12.3.6. Клинические проявления страха пятого этапа
Страх пятого этапа может проявляться не только в субъективных переживаниях, но и в клинически значимых симптомах.
Депрессивные эпизоды в среднем возрасте часто имеют специфическую окраску: это не столько тоска, сколько ощущение пустоты, бессмысленности, «механистичности» существования. Человек продолжает функционировать — ходить на работу, заботиться о семье, — но все это кажется лишенным значения. Этот феномен в клинической литературе иногда описывается как «депрессия истощения» или «экзистенциальная депрессия» [189].
Поведенческие проявления могут включать импульсивные попытки «перезапустить» жизнь: резкая смена профессии, развод и новый брак, переезд в другую страну, экстремальные увлечения. За этими действиями часто стоит надежда, что внешние изменения заполнят внутреннюю пустоту. Иногда это срабатывает, но чаще — нет, потому что проблема не во внешних обстоятельствах, а в отсутствии внутреннего ответа на вопрос о смысле.
Другим поведенческим проявлением может быть, напротив, апатия и отказ от активности: «Если все бессмысленно, зачем вообще что-то делать?» Это состояние опасно тем, что оно может перейти в хроническую депрессию или привести к суицидальным мыслям. По данным Всемирной организации здравоохранения, пик смертности от суицида в ряде стран приходится на возраст 45–49 лет [190], что соответствует точке максимального напряжения пятого этапа.
12.3.7. Формы проявления страха в поведении и мышлении
Выделим несколько наиболее характерных паттернов, в которых проявляется страх пятого этапа.
Хроническая ностальгия. Человек постоянно возвращается мыслями к прошлому — к молодости, к упущенным возможностям, к моментам, когда «все могло пойти иначе». Это не просто приятные воспоминания, а мучительное пережевывание альтернативных сценариев: «Если бы я тогда выбрал другую профессию...», «Если бы я не расстался с тем человеком...».
Обесценивание достигнутого. Человек смотрит на то, что у него есть, и думает: «И это все? Ради этого я столько работал?» Карьера кажется бессмысленной гонкой за статусом. Семья — обузой. Дом — набором вещей. Это обесценивание может быть защитным механизмом: легче сказать «это все не важно», чем признать, что важное было упущено.
Зависть к другим. Острое, болезненное переживание того, что другие живут более осмысленной, более полной жизнью. Сосед занимается творчеством, одноклассник путешествует по миру, коллега ушел в волонтеры — а я сижу в офисе и не понимаю, ради чего.
Поиск «волшебного решения». Надежда на то, что какое-то одно изменение — новая работа, новые отношения, переезд, духовная практика, дорогая покупка — вдруг откроет смысл жизни. Эти попытки не обязательно плохи сами по себе, но они не решают проблему, если за ними не стоит внутренней работы по нахождению собственного ответа.
Страх пятого этапа имеет и вторую сторону, которая становится видна не сразу. Поначалу человек боится, что жизнь бессмысленна, — это страх пустоты, страх нереализованности, страх, что все было зря. Но когда смысл найден — когда человек обнаруживает его в отдаче, в пестунстве, — возникает новый страх: страх непонимания со стороны других.
«Зачем тебе это?» — вопрос, который пестун слышит постоянно. Зачем ты тратишь время на молодежь, которая не просила твоей помощи? Зачем передаешь опыт тем, кто не оценит? Зачем отдаешь, если можно спокойно доживать? Этот вопрос может звучать от близких, от сверстников, от общества в целом — и за ним стоит не просто непонимание, а глубинное несовпадение смысловых горизонтов. Человек четвертого этапа, ориентированный на достижение и получение, искренне не видит, ради чего можно отдавать без гарантии возврата. Человек пятого этапа уже живет в иной логике, но эта логика неочевидна для окружающих.
И тогда к страху бессмысленности добавляется страх изоляции — не физической, а смысловой. Я нашел свой ответ на вопрос «ради чего?», но я не могу его разделить. Смысл моей отдачи принадлежит только мне. Я не могу объяснить его так, чтобы другой почувствовал его изнутри. Я отдаю — и остаюсь в этом акте один. Это одиночество не враждебное, не горькое — но оно реально. Пестун отдает не потому, что его поймут, а потому что не может иначе. Но невозможность быть понятым — это тоже испытание, и оно требует мужества не меньшего, чем сама отдача.
12.3.8. Значение для возрастной модели
Страх пятого этапа — самый экзистенциально глубокий из всех страхов, рассмотренных до сих пор. Он знаменует переход от страхов, связанных с действием (ошибиться в выборе, быть отвергнутым), к страху, связанному с самим существованием (прожить жизнь зря).
Этот страх не может быть разрешен теми же средствами, что и предыдущие. Страх третьего этапа разрешался через нахождение микро-группы. Страх четвертого этапа — через принятие призвания. Страх пятого этапа не разрешается ни через группу, ни через призвание — потому что и группа, и призвание как раз и обнаруживают свою недостаточность. Нужно нечто иное.
Разрешение пятого этапа, которое мы рассмотрим в следующем параграфе, должно дать ответ на страх бессмысленности — не устранив его (он не устраним полностью, потому что отражает фундаментальную структуру человеческого существования), но дав ему форму, в которой он может быть выдержан и интегрирован в жизнь. Этим ответом станет «поестунство» — новая форма «вместе» и новая форма «сам», которые выводят человека за пределы его индивидуального существования.
4. Разрешение в 48 лет
12.4.1. Постановка вопроса о разрешении
Напомним общую логику разрешения в нашей модели. Каждый возрастной этап завершается структурным сдвигом, который дает человеку новую форму «вместе» и новую форму «сам». На четвертом этапе таким сдвигом было завершение миелинизации префронтальной коры, давшее способность к ингибиторному контролю и обнаружению призвания. На пятом этапе нейрофизиологическая основа разрешения имеет иную природу — это не столько созревание новых структур, сколько гормональная перестройка, маркирующая завершение репродуктивной программы.
Психологическим содержанием разрешения пятого кризиса является сдвиг от мотивации достижения к мотивации отдавать свой опыт. Это переход от вопроса «что я могу получить от жизни?» к вопросу «что я могу дать жизни?». Именно этот сдвиг и дает ответ на страх бессмысленности — не через нахождение абстрактного «смысла жизни», а через изменение самого способа существования как передачи своего опыта.
Однако у отдачи есть фундаментальное свойство: она исключительно индивидуальна не только как действие, но и по своему смыслу. Я не могу отдавать «вместе со всеми» — я могу отдавать только свое и только сам. Но главное в другом: смысл этого акта — то, ради чего я отдаю, — я тоже не могу разделить с другими. Если я передаю тебе свой опыт, то почему я это делаю, что это для меня значит — знаю только я. Ты можешь понять мой мотив, оценить мой дар, но ты не можешь разделить со мной сам смысл моей отдачи. Он мой — так же как сам акт отдачи мой.
Виктор Франкл настаивал на этом с особой силой: «Смысл должен быть найден, но не может быть дан» (Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990, с. 123). Но точно так же найденный смысл не может быть разделен. Я могу рассказать тебе, ради чего я живу, — но это будет рассказ, а не передача смысла. Ты не можешь взять мой смысл и сделать его своим. Смысл всегда уникален и всегда принадлежит только тому, кто его нашел.