Сергей Дегтярев – Личность. Том II. Онтология (страница 15)
В.В. Болтенко в работе «Особенности личности пожилых людей» (1980) описал феномен «социального умирания» — прогрессирующей утраты социальных связей и функций, которая может предшествовать биологической смерти [202]. Болтенко подчеркивал, что социальное умирание переживается субъективно как постепенное исчезновение из мира людей, и это переживание часто более мучительно, чем физические страдания.
В терминах нашей модели: «социальное умирание» по Болтенко — это и есть тот процесс, который порождает страх шестого этапа. Человек еще жив, но как социальное существо он уже умирает — и осознает это.
13.3.5. Эмпирические данные: одиночество и субъективное благополучие в глубокой старости
Современные исследования подтверждают, что одиночество в глубокой старости имеет специфическую природу, не сводимую к простому дефициту социальных контактов.
Исследования показывают, что субъективное ощущение одиночества лишь умеренно коррелирует с объективным числом социальных контактов [203]. Можно иметь много контактов и чувствовать себя одиноким; можно иметь мало контактов и не чувствовать одиночества. Это различие особенно выражено в глубокой старости: даже при наличии общения с родными и сиделками пожилой человек может переживать глубокое экзистенциальное одиночество, потому что это общение не подтверждает его идентичность.
В терминах нашей модели: это различие между одиночеством и социальной изоляцией прямо подтверждает нашу интерпретацию страха шестого этапа. Дело не в том, что у человека мало контактов, а в том, что существующие контакты не дают того, что давали раньше, — подтверждения его личности. Это одиночество не количественное, а качественное — одиночество личности, которую больше никто не знает как личность.
Другое важное направление исследований связано с феноменом «невидимости» пожилых людей. Исследования показывают, что в социальных взаимодействиях пожилые люди часто воспринимаются стереотипно — не как индивидуальности, а как представители категории «стариков» [204]. Их высказывания интерпретируются через призму возрастных стереотипов («это он по старости»), их эмоциональные реакции списываются на возрастные изменения, а не на реальные переживания. Это создает опыт «социальной невидимости» — я говорю, но меня не слышат как того, кто я есть.
В терминах нашей модели: эта «социальная невидимость» — одно из проявлений страха шестого этапа. Меня воспринимают не как личность, а как возрастную категорию. Моя индивидуальность исчезает за фасадом «старика» или «старухи».
13.3.6. Формы проявления страха в поведении и мышлении
Выделим несколько наиболее характерных паттернов, в которых проявляется страх шестого этапа.
Навязчивое возвращение к прошлому. Человек снова и снова рассказывает одни и те же истории из своей жизни. Это может раздражать окружающих, но в терминах нашей модели это попытка сохранить свою идентичность через повторение. Рассказывая историю, я на короткое время возвращаю себя — того, каким я был, — в настоящее. Но поскольку слушатели не меняются от раза к разу, а их реакция остается формальной, этот способ не приносит устойчивого облегчения.
Обида на «неблагодарных» младших. Пожилой человек может выражать недовольство тем, что дети или внуки не ценят его, не прислушиваются к нему, не интересуются его опытом. В терминах нашей модели это выражение боли от того, что пестование (пятый этап) больше не работает в прежнем виде. Я хочу отдавать — но мой дар не принимают.
Отказ от коммуникации. «Они все равно не поймут». Человек замыкается в себе, перестает пытаться быть услышанным. Это защитная реакция: лучше не пытаться, чем пытаться и получать подтверждение своей невидимости. Но эта стратегия усугубляет одиночество.
Соматизация страха. Страх исчезновения субъекта может выражаться через телесные симптомы: боли без ясной органической причины, ипохондрические фиксации, постоянные жалобы на здоровье. Тело становится последним, что еще привлекает внимание окружающих, — и человек бессознательно использует его, чтобы оставаться видимым.
13.3.7. Значение для возрастной модели
Страх шестого этапа — это предельный страх, к которому сходятся все линии страхов, прослеженные на протяжении книги.
Страх первого этапа (потеря подтверждения бытия) возвращается здесь в новой форме: теперь я теряю подтверждение не от матери, а от всего социального мира. Страх второго этапа (отвержение внутреннего мира) возвращается как опыт того, что мои истории, мои воспоминания, моя внутренняя реальность никому не интересны. Страх третьего этапа (быть изгнанным из группы) возвращается как исключение из мира взрослых, активных, значимых людей. Страх четвертого этапа (необратимая ошибка выбора) возвращается как невозможность переиграть жизнь — теперь уже окончательная. Страх пятого этапа (бессмысленность) возвращается как вопрос: «Если меня больше нет в мире, имело ли значение то, что я в нем был?»
Таким образом, страх шестого этапа — это не отдельный страх, а интегральный. Он вбирает в себя все предыдущие страхи и доводит их до предела. И разрешение этого страха, которое будет описано в следующих параграфах, должно быть столь же интегральным — не просто «справиться с одиночеством», а найти способ удержать себя как личность перед лицом всего, что этой личности угрожает.
4. Разрешение в 96 лет
13.4.1. Постановка вопроса о разрешении
Разрешение шестого кризиса — самое трудное для описания и самое таинственное из всех. Если разрешения предыдущих кризисов были связаны с конкретными нейрофизиологическими событиями (пик синаптической плотности, сдвиг ЭЭГ-ритма, пубертатный скачок, завершение миелинизации, гормональная перестройка), то для точки 96 лет такие четкие нейрофизиологических маркеры неизвестны. Если предыдущие разрешения имели ясное психологическое содержание (интернализованная безопасная база, символическое выражение, микро-группа, commitments, генеративность), то разрешение шестого кризиса с трудом поддается описанию в терминах деятельности.
Тем не менее, наша модель предсказывает, что в точке 96 лет должен происходить структурный сдвиг — такой же реальный и значимый, как и в предыдущих точках. Имеющиеся эмпирические данные, хотя и ограниченные, подтверждают это предсказание. Более того, они указывают на специфический феномен, который мы, вслед за Ларсом Торнстамом, будем называть геротрансценденцией.
13.4.2. Эмпирические данные по oldest old: парадокс благополучия
Термин «oldest old» — «самые старые старики» — обычно относится к людям в возрасте 85 лет и старше. Эта группа до недавнего времени была малочисленной и малоизученной, но по мере роста продолжительности жизни она привлекает все больше внимания исследователей.
Одно из наиболее авторитетных исследований этой возрастной группы — Берлинское исследование старения (Berlin Aging Study, BASE), результаты которого были обобщены Паулем Балтесом и Карлом Ульрихом Майером в книге «The Berlin Aging Study: Aging from 70 to 100» (1999) [205]. Исследование охватывало репрезентативную выборку людей в возрасте от 70 до 100+ лет и использовало широкий набор психологических, медицинских и социальных показателей.
Центральный результат, релевантный для нашей модели, состоит в следующем: у сохранных (не имеющих выраженных когнитивных нарушений) людей в возрасте 90+ лет удовлетворенность жизнью может быть высокой — сопоставимой с уровнем удовлетворенности у людей среднего возраста и выше, чем у людей 70–80 лет. Это при том, что объективные потери — физические ограничения, смерть близких, сужение социальной сети — у них максимальны.
Этот результат на первый взгляд парадоксален. Как можно быть удовлетворенным жизнью, когда тело отказывает, сверстники умерли, социальные роли утрачены? Но парадокс разрешается, если предположить, что в глубокой старости происходит качественный сдвиг в самом способе оценки жизни — сдвиг, который и составляет содержание разрешения шестого кризиса.
Балтес и его коллеги описывали этот сдвиг как переход от «ориентации на достижение» к «ориентации на принятие». Молодые и зрелые люди оценивают свою жизнь по критериям достижений, роста, приобретений. Пожилые люди — особенно самые старые — переключаются на критерии принятия: принятия того, что было, принятия того, что есть, принятия того, что будет. Это принятие — не пассивная капитуляция, а активная переработка своего жизненного опыта в связное, осмысленное целое.
В терминах нашей модели: переход от ориентации на достижение к ориентации на принятие — это и есть разрешение шестого кризиса. Человек перестает мерить свою жизнь внешними критериями (сколько сделал, сколько имел, кем был) и находит источник удовлетворения в самом факте, что жизнь была — и была именно такой.
13.4.3. Феномен геротрансценденции: теория Ларса Торнстама
Наиболее разработанной теоретической моделью, описывающей разрешение шестого кризиса, является теория геротрансценденции, предложенная шведским социологом Ларсом Торнстамом (Lars Tornstam).
Торнстам в серии работ, начиная с программной статьи 1989 года и заканчивая обобщающей книгой «Gerotranscendence: A Developmental Theory of Positive Aging» (2005), описал феномен геротрансценденции как финальную стадию развития личности, достигаемую некоторыми людьми в глубокой старости [206].