Сергей Дегтярев – Личность. Том II. Онтология (страница 14)

В терминах нашей модели: шестой этап — это не просто ожидание смерти, а постепенное вхождение в ту предельную отдельность, которую смерть лишь завершает. Уход свидетелей, потеря социальных ролей, телесный спад — все это предварительные шаги к последнему одиночеству. Но это одиночество не только утрата. Оно также — возможность. Возможность впервые пережить свое существование не через отражения в других, а непосредственно — как чистое «я есть».

Карл Ясперс в «Философии» (1932) писал о «пограничных ситуациях» — таких ситуациях, как смерть, страдание, борьба, вина, — в которых человек сталкивается с пределами своего существования и через это столкновение может выйти к подлинному бытию [200]. Шестой этап в нашей модели — это длящаяся пограничная ситуация. Не мгновенное столкновение, а растянутое на годы пребывание на границе — границе между социальным существованием и чистой субъектностью.

13.2.5. Формулировка шестого «вместе нельзя»

Обобщая сказанное, мы можем дать итоговую формулировку.

Человек оказывается перед последним ограничением: нельзя «вместе» быть личностью. Нельзя разделить само существование. Прожитая жизнь, уникальная история, идентичность — все это теперь существует только внутри самого человека, без внешних подтверждений. Это шестой и последний уровень «вместе нельзя»: нельзя разделить само существование.

13.2.6. Значение для возрастной модели

Шестое «вместе нельзя» — это завершение всей последовательности ограничений, которые структурируют человеческую жизнь. Оно замыкает круг, начатый в 1,5 года первым «вместе нельзя».

В 1,5 года ребенок впервые обнаружил, что не может постоянно быть вместе с матерью, — и это открытие запустило процесс индивидуации, который продолжался всю жизнь. Теперь, в 72 года, человек обнаруживает, что не может быть вместе ни с кем в том смысле, который был доступен раньше, — и это открытие запускает процесс, который можно назвать финальной индивидуацией. Личность должна отделиться не от матери, а от всего социального мира — и удержать себя в этом отделении.

Это последнее ограничение также подготавливает то, что в Части VII книги будет описано как возврат к неиндивидуальному сознанию. Если личность сможет удержать себя без социальных подпорок, она пройдет через последнее «вместе нельзя» и выйдет к иной форме существования — не социальной, а онтологической. Если не сможет — она растворится раньше времени, утратит себя до того, как тело умрет.

3. Формирование страха на шестом этапе

13.3.1. Природа страха шестого этапа

Страх на каждом этапе нашей модели имеет специфическую структуру, отражающую содержание соответствующего «вместе нельзя». На пятом этапе это был страх нереализованности: «Я потратил жизнь не на то, глубинная цель не достигнута, а смертность реальна». На шестом этапе страх делает еще один шаг вглубь. Это уже не страх, что жизнь прожита зря, а страх, что сама личность — тот, кто мог бы судить о жизни, — исчезает.

Субъективно этот страх формулируется примерно так: «Меня больше никто не знает. Я исчезаю из мира людей, пока еще находясь в нем».

Разберем компоненты этой формулировки.

«Меня больше никто не знает». Это не бытовая констатация одиночества — «мне не с кем поговорить». Это экзистенциальное утверждение: моя личность, моя история, моя уникальность больше не присутствуют в сознании других людей. Свидетели моей жизни ушли. Те, кто окружает меня сейчас — дети, внуки, сиделки, — знают меня только старым, только в моей нынешней, редуцированной форме. Тот человек, которым я был — молодой, сильный, влюбленный, строящий планы, совершающий поступки, — исчез из социального мира. Он больше не существует ни для кого, кроме меня самого.

«Я исчезаю из мира людей». Это ощущение прогрессирующей социальной смерти. Социальная смерть — это прекращение существования человека как субъекта социальных отношений, как действующего лица, как участника общей реальности. Она может наступить раньше биологической смерти. Человек может еще дышать, есть, спать — но как социальное существо он уже мертв. С ним не советуются, его мнения не спрашивают, его присутствие или отсутствие не меняет хода событий. Он стал «невидимым».

«Пока еще находясь в нем». Это самое мучительное. Я еще здесь — я вижу, слышу, чувствую. Я еще могу наблюдать мир, из которого исчезаю. Я еще могу помнить себя — того, кем я был. Но эта память больше нигде не отражается. Это как крик в пустоту: я еще есть, но этого никто не подтверждает.

13.3.2. Жалобы на одиночество: феноменологическая точность

В геронтологической литературе и в клинической практике жалобы на одиночество являются одной из самых частых тем среди людей старше 75–80 лет. Но наша модель предлагает более глубокое прочтение этих жалоб.

Обыденное понимание трактует одиночество пожилых людей как реакцию на объективное сокращение социальных контактов: меньше встреч, меньше звонков, меньше общения. Соответственно, предлагаемое решение — увеличить число контактов: организовать клубы по интересам, привлечь волонтеров, обеспечить досуг. Все это важно и нужно, но, как показывает опыт, недостаточно.

Дело в том, что жалобы на одиночество в глубокой старости — это не всегда запрос на большее количество социальных контактов. Часто это выражение более глубокого переживания: даже когда контакты есть, они не дают того, что давали раньше. Они не подтверждают мою идентичность. Я могу быть в окружении родных — и все равно чувствовать себя исчезающим, потому что родные знают меня только старым. Они не помнят меня молодым. Они не были свидетелями моей жизни.

Таким образом, одиночество шестого этапа — это не количественный дефицит общения, а качественная трансформация самого способа существования в социальном мире. Это переход от «я существую, потому что другие подтверждают мое существование» к ситуации, где это подтверждение исчезает или становится недостаточным. И это переход переживается как угроза самому существованию личности.

В терминах нашей модели: жалобы на одиночество в 80–90 лет — это точное феноменологическое выражение страха шестого этапа. Человек описывает не просто отсутствие людей, а исчезновение себя из мира людей.

13.3.3. Страх исчезновения субъекта при живом теле: феноменология

Страх шестого этапа можно описать как страх исчезновения субъекта при еще живом теле. Это специфическое переживание, которое отличается и от страха смерти, и от депрессивной апатии.

Страх смерти — это страх перед будущим небытием, перед прекращением существования. Это «я боюсь, что меня не станет». Страх исчезновения субъекта — это страх, что меня уже не стало, хотя тело еще функционирует. Это «меня уже нет как личности, хотя я еще дышу».

Депрессивная апатия — это снижение интереса к жизни, потеря энергии, неспособность радоваться. При депрессии человек может чувствовать себя пустым, но это переживание пустоты изнутри: «во мне ничего нет». Страх исчезновения субъекта — это переживание пустоты снаружи: «меня нет в мире, мир меня не видит». Это разные состояния, хотя они могут сочетаться.

Феноменологически страх шестого этапа включает несколько взаимосвязанных переживаний.

Переживание невидимости. Я говорю — меня не слышат или слышат, но не воспринимают всерьез. Я присутствую в комнате — но как предмет обстановки, а не как действующее лицо. Я пытаюсь участвовать в разговоре — но мои слова повисают в воздухе, не меняя хода беседы.

Переживание ненужности. Мои знания, мой опыт, мои умения больше не востребованы. Я накопил богатство — но его некому передать или те, кому можно передать, не хотят его брать. Я мог бы помочь — но моя помощь не требуется, потому что мир изменился и мои навыки устарели.

Переживание безродности в мире. Я чувствую себя чужим в мире, который был моим. Новые технологии, новые нормы, новые ценности — все это возникло без меня и не для меня. Я не понимаю этого мира — и мир не понимает меня. Я как эмигрант из прошлого, который еще живет в настоящем, но уже не принадлежит ему.

13.3.4. Советские и российские исследования: одиночество и страх в старости

Отечественная геронтология и психология старения дают богатый материал для понимания страха шестого этапа.

М.Д. Александрова в уже упоминавшейся книге «Проблемы социальной и психологической геронтологии» (1974) подробно описывала феномен «одиночества в старости» [199]. Она подчеркивала, что это одиночество имеет несколько слоев. Первый слой — объективное сокращение социальных контактов (смерть близких, уход из профессии, ограничение мобильности). Но под этим слоем лежит второй, более глубокий: переживание своей «выключенности» из жизни, своей незначимости для окружающих. Александрова приводила высказывания своих респондентов, которые почти дословно совпадают с нашей формулировкой страха: «Я как будто уже не живу, а только присутствую»; «Меня не замечают, как будто я уже умер».

И.С. Кон в книге «В поисках себя» (1984), хотя и не фокусировался специально на старости, описал важный для нашей темы феномен — «кризис идентичности», связанный с утратой социальных ролей [201]. Кон подчеркивал, что идентичность человека поддерживается через социальное признание: я тот, кем меня признают другие. Когда это признание исчезает, идентичность оказывается под угрозой. Для пожилого человека эта угроза особенно остра, потому что исчезает не одна роль, а большинство ролей одновременно.