Сергей Дегтярев – Личность. Том I. Прикладная философия (страница 4)
Для физики ответ положительный. Любой человек с необходимым образованием может измерить ускорение свободного падения. Предмет (падающее тело) и метод (измерение времени и расстояния) доступны всем.
Для религиозного откровения ответ отрицательный. Предмет (Бог) и метод (молитва, откровение) не доступны всем, они требуют веры, того, что не является общедоступным инструментом познания.
Для социологии ответ — трагическая неопределенность. Предмет («общество», «социальный факт») и метод (наблюдение, опрос, анализ) кажутся доступными, но как только мы начинаем уточнять, что именно наблюдать, мы возвращаемся к войне парадигм из предыдущей главы.
Таким образом, наше определение дает не абстрактный, а операциональный критерий: если вы утверждаете, что ваша теория научна, докажите, что любой человек может увидеть ваш предмет и воспроизвести ваш метод. Если не может — ваша теория не научна. Это не значит, что она ложна или бесполезна. Это значит, что она относится к другой области человеческой деятельности — к философии, искусству, религии или тому, что мы назовем гуманитарным методом.
2. Как работает научный метод в естественных науках
2.2.1. Эксперимент как процедура устранения наблюдателя
Ключевая процедура, обеспечивающая доступность предмета в естественных науках, — это эксперимент. Эксперимент решает главную проблему, которая, как мы видели, погубила социологию: он выводит исследователя из объекта исследования. В эксперименте создаются искусственные, контролируемые условия, в которых личность ученого, его убеждения, культурный бэкграунд и эмоциональное состояние перестают влиять на результат.
Галилео Галилей, с которого принято отсчитывать историю современной науки, не просто наблюдал за падающими телами — он создал искусственную ситуацию (наклонную плоскость), в которой мог измерить время и расстояние, исключив случайные помехи [23]. Его личная вера в Коперника или его конфликт с церковью никак не влияли на расстояние, которое пройдет шар за определенное время. Предмет (движение шара) был отделен от наблюдателя.
2.2.2. Воспроизводимость: любой человек может повторить
Второй аспект доступности — воспроизводимость результата. Физический эксперимент устроен так, что любой человек, имеющий необходимое оборудование и следующей описанной процедуре, получит тот же самый результат. Именно этот принцип стал краеугольным камнем научной революции.
Метод измерения ускорения свободного падения (g) (маятник, баллистический гальванометр) и предмет (гравитационное поле Земли) доступны любому. Студент в Москве получит примерно 9.81 м/с², студент в Эквадоре — примерно 9.78 м/с². Разница в результатах не является опровержением теории; напротив, она объясняется другой теорией (вращением Земли и ее сплюснутостью), которую тоже можно проверить. Важно, что метод получения этих чисел один и тот же. Никто не скажет: «Я не верю в гравитацию, потому что я марксист» или «Ускорение свободного падения — это социальный конструкт, навязанный буржуазной наукой». Такие заявления были бы восприняты как абсурдные именно потому, что предмет и метод физики не зависят от идеологии.
В советской науке этот принцип был не просто признан, но и философски обоснован. Выдающийся физик и философ П.Л. Капица в статье «Эксперимент, теория, практика» настаивал на том, что эксперимент есть «единственный судья» научной истины [24]. Капица подчеркивал, что хорошо поставленный опыт может быть воспроизведен в любой лаборатории мира, и его результат не зависит от авторитета ученого. Если опыт не воспроизводится — это не наука.
2.2.3. Математизация: язык, доступный всем
Третий аспект — это математизация естествознания. Математика обеспечивает предельную доступность метода в том смысле, что ее правила универсальны и не требуют «интерпретации» в зависимости от культуры. Два плюс два равно четырем и в Москве, и в Нью-Дели, и в племени, не знающем письменности. Галилей выразил это в знаменитой метафоре: «Книга природы написана на языке математики».
Когда Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения (F = G * m1 * m2 / r²), он предложил метод, который может использовать любой, кто владеет алгеброй. Этот метод не требует от человека разделять определенные религиозные убеждения, принадлежать к определенной культуре или обладать уникальным жизненным опытом. Достаточно знать математику и иметь данные наблюдений. Именно эта универсальная доступность математического языка сделала физику «образцом» науки, на который более ста лет пытались равняться все остальные дисциплины, включая социологию (вспомним «социальную физику» Конта).
2.2.4. Граница доступности: прибор как условие
Единственное ограничение доступности в естественных науках — это техническая оснащенность. Чтобы увидеть электрон, нужен ускоритель. Чтобы секвенировать геном, нужен секвенатор. Но это техническое, а не методологическое ограничение. Если у вас есть доступ к прибору, вы можете провести опыт. Техническая недоступность не отменяет научности теории, потому что прибор — это материальный объект, а не состояние сознания.
Это различие между технической и методологической недоступностью будет критически важно для нашего дальнейшего анализа. Гуманитарные теории часто недоступны не потому, что у кого-то нет «прибора», а потому, что у кого-то нет определенного опыта или самоопределения, которые являются условием входа в теорию.
Естественные науки, и физика в первую очередь, являются научными в нашем строгом смысле потому, что они вывели исследователя из объекта, сделали процедуру познания воспроизводимой и выразили свои законы на универсальном языке математики. Результат физического эксперимента не зависит от личности экспериментатора. Именно это и делает физику наукой.
3. Почему гуманитарные науки не проходят этот барьер
2.3.1. Проблема включенности: наблюдатель внутри системы
Фундаментальное различие между науками о природе и науками о духе (культуре, обществе) было осознано еще в XIX веке. Вильгельм Дильтей в работе «Введение в науки о духе» (1883) провел знаменитое разграничение: «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы понимаем» [25]. В естественных науках исследователь имеет дело с внешними объектами, которые можно наблюдать, измерять и объяснять через причинно-следственные связи. В гуманитарных науках исследователь имеет дело с проявлениями человеческой жизни, которые он может понять только изнутри, через сопереживание и интерпретацию, потому что он сам является человеком.
Эта дильтеевская дихотомия объясняет, почему гуманитарные науки не проходят наш тест на научность. Исследователь не может выйти из объекта, потому что он и есть этот объект. Социолог, изучающий неравенство, сам находится в определенной классовой позиции. Психолог, изучающий мотивацию, сам имеет мотивы. Историк, описывающий прошлое, делает это из своего настоящего, со своими политическими и культурными предпосылками.
Российский философ и методолог М.М. Бахтин довел эту мысль до предела. В работе «К философии поступка» (написана в 1920-е, опубликована в 1986) он показал, что теоретический мир, конструируемый наукой, принципиально отличен от мира живого, единственного и неповторимого бытия-события, в котором находится каждый из нас [26]. Из мира теории можно абстрагироваться от конкретного наблюдателя. Но в мире жизни «мое единственное место» не может быть занято никем другим. Я не могу посмотреть на свою жизнь с позиции «объективного наблюдателя», потому что я и есть тот, кто ее проживает. Это и есть структурная граница: нельзя быть объективным относительно того, частью чего ты являешься.
2.3.2. Психология: советская дискуссия о предмете
Тот же самый барьер виден в истории психологии. Психология также пыталась стать «объективной» наукой, исключив субъекта из процесса познания. Наиболее яркое проявление этой тенденции — бихевиоризм, который объявил предметом психологии не сознание (которое недоступно внешнему наблюдению), а поведение (которое доступно). Однако этот подход, как показала дальнейшая история, оказался редукционистским и не смог объяснить высшие психические функции.
В советской психологии эта проблема решалась через введение категории деятельности. С.Л. Рубинштейн в фундаментальном труде «Основы общей психологии» (1940) сформулировал принцип единства сознания и деятельности [27]. Однако даже этот подход не устраняет главной трудности: психолог, изучающий мышление, сам мыслит; психолог, изучающий волю, проявляет волю в организации эксперимента. Инструмент и объект здесь одной природы.
Наиболее остро эту проблему выразил А.Н. Леонтьев в теории деятельности. Он различал «образ» (психическое отражение) и «процесс» (саму деятельность), но признавал, что исследователь имеет доступ только к внешней деятельности, а о внутреннем образе может судить лишь по его «объективациям» [28]. Но это означает, что предмет психологии (сознание, образ, переживание) как таковой никогда не становится доступным внешнему наблюдателю напрямую. Он всегда опосредован. Исследователь вынужден интерпретировать, а интерпретация — это уже не объективное измерение, а герменевтическая процедура, зависящая от личности и культуры интерпретатора.