Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 9)

Хотя, строго говоря, если мы хотим не просто узнать, а понять — позвольте мне это сказать, — «цифра» есть лишь способ реализации определённых аспектов пятой экономики в данных конкретных историко-технологических условиях. Способ, а не суть. Средство, а не цель. Тот самый хобот, за который ухватился технолог, но не сам слон целиком.

Что это значит? А вот что. Пятая экономика — она могла бы быть и без цифры. Легко. Свободно. Иначе. Если бы универсальные полуфабрикаты — эти драгоценные запасы, из которых можно сделать что угодно, а потом вернуть обратно в исходное состояние одной операцией, — были доступны иным способом. Если бы кодэтика — это экономическое отношение, где красивый код держит присягу, а некрасивый признаётся порочным, — не требовала компьютеров и компиляторов. Если бы отладка велась на устройствах, основанных на иных физических принципах — не на кремнии, не на транзисторах, не на битах и байтах, а на чём-то другом, чего мы, может быть, даже не придумали ещё. Но история, эта капризная дама, распорядилась иначе. Цифра оказалась тем самым материалом, той самой случайной формой, которая позволила реализовать принципы пятой экономики здесь и сейчас. А может быть, и сама цифра — своей доступностью, своей обратимостью, своей дешевизной отката — подтолкнула мысль к этим принципам. Неважно, совершенно неважно. Причины остаются в кабинетах историков. Нам же важно следствие.

Важно другое. То, что я должен вбить в ваши головы, как гвоздь в доброе дерево. Цифра — не суть. Запомните. Суть — универсальный полуфабрикат. Суть — замкнутый цикл переработки, где неудачную пробу можно обратить в исходное состояние одной операцией, не выкидывая материал, не начиная с нуля на другом экземпляре. Суть — отладка как ведущая деятельность, как главное, чем заняты люди в процветающей экономике. Суть — кодэтика как экономическое отношение, где уважение к другому становится экономическим императивом, а красивый код признаётся этичным и эффективным.

Цифра — это кожа. Только кожа. Кожа, в которую обернута пятая экономика, как в одежду, как в покров. Кожа может быть разной — белой, смуглой, гладкой, шершавой, покрытой татуировками логотипов. Но тело — одно. Оно дышит, оно живёт, оно работает по внутренним законам, которым нет дела до цвета кожи. Те, кто путает кожу с телом, кто в упор не видит разницы между внешним и внутренним, называют экономику «цифровой» и думают, что всё сказали. Что поставили точку. Что достигли понимания. Нет, тысячу раз нет. Они сказали только о внешности. О внутренностях — молчат. Потому что не знают. Или знают, но не говорят — потому что цифра, клянусь, это понятно, это лежит на поверхности, это не требует усилий. А универсальный полуфабрикат... О, универсальный полуфабрикат требует мысли. Требует, чтобы вы засучили рукава, нахмурили лоб, перестали скользить по верхам и нырнули вглубь. Требует, чтобы вы оторвались от яркой картинки и спросили себя: а что там, под кожей? Что заставляет этот организм дышать, двигаться, процветать?

И когда вы спросите — и когда ответите, — вы увидите, что цифра была лишь случайностью. Исторической, технологической, даже счастливой случайностью, но — случайностью. А суть остаётся. Универсальный полуфабрикат. Отладка. Кодэтика. Лад.

Пройдемся по другим синонимам.

«Экономика знаний» — вот ещё одно имя, которое часто произносят с придыханием. Что же оно означает, если снять с него налёт интеллигентской возвышенности? Оно указывает прямо и честно на то, что именно в пятой экономике отчуждается. В нынешней, четвёртой, экономике отчуждается, как мы знаем, труд. Рабочее время, усилия, пот, мозоли, бессонные ночи перед дедлайном. В цифровой же — простите, в пятой — экономике отчуждаются знания. Сами по себе. Как сущность. Как то, что можно передать, не теряя, и получить, не затрачивая труда, кроме труда понимания.

Может возникнуть законный вопрос. Разве сегодня знания не отчуждаются? Например, в виде книг, этих мудрых кирпичей, заполняющих библиотечные полки? Разве автор, написавший книгу, не отчуждает свои знания читателю? И да, и нет. Отчуждаются, но — не в экономическом смысле. Ибо платят сегодня не за знания как таковые. Платят за затраченный на отчуждение знаний труд. За часы, проведённые за письменным столом. За количество слов, выдавленных из себя, как кровь из камня. За объём. Про толстые фолианты так и говорят — «объёмный труд», «монументальный труд», «капитальный труд». Никто не говорит — «объёмное знание». Знание может быть глубоким, но коротким. А труд — всегда измеряется временем. Вот вам и ключ.

Знания, если уж мы заговорили о них, делятся на две великие категории. Декларативные — те, что описывают мир. «Вода мокрая», «Париж — столица Франции», «кодэтика соединяет этику и эстетику». Это знания-факты, знания-картинки. И процессуальные — те, что описывают действие. «Как испечь хлеб», «как отладить программу», «как вернуть лад». Это знания-алгоритмы, знания-методы, знания, которые можно выполнить. Пример из жизни, из той самой цифровой повседневности: сайт показывает пользователю описательные знания — те самые декларативные, которыми люди делятся друг с другом, пишут статьи, комментируют, советуют. Отчуждают, да, отчуждают свои знания о мире. Но показываются эти знания по определённому алгоритму — процессуальному знанию. Алгоритм этот знает программист, который написал код сайта, и этим знанием он поделился — «отчуждил» от себя, выплеснул в строки — знания о том, как именно показывать контент, в каком порядке, с какими условиями, с какими исключениями. Вот вам две формы отчуждения. Одна — для пользователей. Другая — для машины. Но и та и другая — знание.

Сегодня программистам, как и, например, токарям, как и любым наёмным работникам четвёртой экономики, платят не за знания. Платят за время труда. За час, за день, за месяц, проведённые у станка или перед экраном. Хотя — это глубоко неправильно. Это порождает противоречия, которые копятся, как снежный ком, как грозовая туча перед бурей. Программист создаёт универсальный полуфабрикат, который можно тиражировать бесконечно, не затратив ни секунды дополнительного труда. А платят ему за те часы, что он сидел и писал. Противоречие. Но оно, и я утверждаю это твёрдо, разрешится само собой в тех условиях, когда цифровая — пятая — экономика станет ведущей. Когда отчуждаться будут не труд, а знания. Когда платить будут за алгоритм, а не за время его написания. Когда красивость кода станет экономической категорией. Это — вопрос времени. И метода.

«Постиндустриальная». А вот это имя — с приставкой, с намёком, с поклоном в сторону истории. Приставка «пост» указывает на место. Место цифровой экономики — по отношению к нынешней, четвёртой. Если нынешнюю называть индустриальной — а это, строго говоря, тоже одна из её масок, четвёртая экономика вполне может быть индустриальной, с её заводами, станками, ремеслом и механизмами. «Пост» означает «после». Не «вместо», заметьте. Не «взамен», не «поверх». А просто — после. После индустриальной. Как индустриальная была после аграрной. Как аграрная была после нарядной. Приставка «пост» не отменяет предыдущее — она надстраивается, опирается, наследует. Заводы никуда не денутся. Станки останутся стоять в цехах. Ремесло не умрёт. Просто над ними, поверх них, вокруг них вырастет новая ткань — знаниевая, алгоритмическая, кодэтическая. И та, прежняя, индустриальная экономика продолжит существовать, но уже как подчинённая, как питательная среда, как материал для пятой. Как аграрная экономика не исчезла с приходом индустриальной — она просто перестала быть ведущей, определяющей, задающей тон. Так и здесь.

«Постиндустриальная» — честное имя. Оно говорит о следовании, о преемственности, о том, что новое приходит не на пустое место.

«Гипериндустриальная». Приставка «гипер» — о, это вам не скромное «пост», за которым многие норовят спрятаться, радостно потирая руки: ура, индустрия кончается, наконец-то! «Гипер» означает иное. Сверх. Над. Больше. Гораздо больше. Несравнимо больше. И указывает она, эта гордая приставка, на то, что индустриальности — самой сути индустрии, с её ритмом, повторяемостью, измеримостью — будет больше. Не меньше. Вопреки всему, что шепчут на ухо легковерным пророки постиндустриального рая. Не кончается индустрия, о нет. Усиливается. Прорастает сквозь асфальт. Заполняет собой те уголки мира, куда раньше боялась сунуть нос. И уже становится больше — примеры вокруг.

На протяжении всего существования чисто индустриальной экономики, на протяжении XIX и XX веков, были сферы, которые практически не индустриализировались. Стояли в стороне, как партизаны, как партизаны от истории, не желающие маршировать в ногу. Первая среди них — сельское хозяйство. Это поле, это небо, это дождь, это солнце — где тут индустрия с её цехами и конвейерами?

Сельское хозяйство, надо отдать ему должное, охотно пользовалось достижениями индустрии. Трактор вместо лошади — железный конь, не знающий устали. Комбайн вместо серпа — пожиратель хлебных нив. Удобрения из химических заводов — пища для истощённой земли. Но само индустрией не было и не становилось. Поле — не цех, его не накроешь крышей. Посев — не конвейер, здесь нельзя задать единый ритм, ибо каждая травинка растёт по-своему. Урожай зависит от погоды, от капризов небесной канцелярии, а не от слаженной работы станков. Брак — от вредителей, от полчищ саранчи или фитофторы, а не от разболтавшейся направляющей или затупившегося резца.