Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 11)

Истинным пролетариатом я называю передовой отряд современного рабочего класса, полностью, без натяжек, подпадающий под марксистское определение пролетариата, данное ещё в «Коммунистическом манифесте», уточнённое в «Капитале», выверенное поколениями теоретиков. А именно: добывающий средства существования собственным интеллектуальным трудом — головой, а не спиной; и не являющийся собственником средств производства.

Компьютер, на котором пишется код, — не его собственность. Сервер, на котором код выполняется, — не его собственность. Платформа, на которой код приносит прибыль, — не его собственность. Алгоритм, который он создал, — не его собственность, ибо принадлежит нанимателю. Он продаёт свой труд — свой ум, свои часы, свои нейронные связи — тому, кто владеет цифровыми средствами производства. И получает за это зарплату. А вся прибавочная стоимость, весь тот гигантский излишек, который создаётся кодом, работающим на миллионы пользователей без дополнительных затрат, — оседаете в карманах владельцев платформ. Это классическое, хрестоматийное, до боли знакомое отчуждение. Только вместо станка — клавиатура. Вместо цеха — опенспейс. Вместо заводской трубы — облачный сервер.

Но есть в этом истинном пролетариате одна особенность, которая меняет всё. Код, как мы знаем, — идеальный универсальный полуфабрикат. Его можно копировать бесконечно, не теряя качества. Его можно отлаживать, откатывать, переписывать, не расходуя материал. Его можно передавать другому — и он останется тем же самым. Программист, в отличие от токаря, может создать ценность один раз — а тиражировать её будет машина, без его участия. Это значит, что истинный пролетариат, сам того не замечая, владеет орудием, которое делает его... потенциально ненужным для процесса тиражирования. Нужным — только для отладки. Только для творчества. Только для того, что не может сделать машина. И в этом — его сила. И в этом — его слабость. И в этом — ключ к пятой экономике, где отладка становится ведущей деятельностью, а универсальный полуфабрикат — основным запасом.

Коммунизм, как общественное устройство, становится возможным ровно тогда, когда истинный пролетариат осознаёт себя — и когда средства производства, цифровые и алгоритмические, переходят в общественное владение. Не путём насилия, не путём экспроприации (хотя и это не исключено), а путём естественного, исторического, экономического процесса. Потому что, когда код может обеспечивать всех, зачем содержать буржуазию? Когда алгоритм сам распределяет ресурсы лучше любого посредника, зачем платить посреднику? Когда отладка становится главным занятием, зачем делить мир на владельцев и наёмников?

Но, как далеко до этого! Как много нужно ещё отладить — в экономике, в политике, в головах. Пролетариат побеждает буржуазию. Утверждает собственную диктатуру — власть, принадлежащую тем, кто создаёт, но не владеет. Оставаясь при этом пролетариатом. Не становится буржуазией — не обзаводится средствами производства в личную собственность, не нанимает других пролетариев, не начинает жить на дивиденды, не перекладывает труд на плечи наёмников. Остаётся тем, кто есть. Трудится. Создаёт. Не владеет. Власть у него есть — а собственности нет. Это противоречие. Нелепое, как летающая рыба. Невозможное, как квадратный круг. И коммунисты, все эти поколения теоретиков и практиков, так его и не преодолели.

Маркс, великий систематизатор, предполагал, что диктатура пролетариата — временная мера. Переходный период. Промежуток между старым и новым. Когда пролетариат, взяв власть, начнёт перестраивать экономику, социализировать средства производства, переучивать людей, выкорчёвывать старые привычки. А после этого переходного периода классы исчезнут. И буржуазия — как класс-эксплуататор. И пролетариат — как класс-эксплуатируемый. Ибо все станут собственниками средств производства — или, что то же самое по сути, никто не будет собственником. Потому что средства производства станут общими, общественными, ничьими в отдельности и всех вместе. И тогда, о тогда, диктатура станет не нужна. Отпадёт. Как отпадает кокон, когда бабочка родилась. Не случилось.

История пошла другим путём. Ни в одной стране, где пролетариат побеждал, переходный период не закончился. Либо он растянулся на десятилетия. Либо пролетариат перерождался в новую буржуазию — номенклатуру, бюрократию, владельцев доступа. Либо власть объявляла себя «народной», а пролетариат оставался пролетариатом — работал, создавал, не владел. Противоречие осталось. Неразрезанный гордиев узел.

А теперь — цифра. Цифровой пролетариат — истинный пролетариат, программисты и IT-специалисты. Представьте: они побеждают. Власть переходит к программистам — к тем, кто пишет код, кто отлаживает алгоритмы, кто создаёт универсальные полуфабрикаты, из которых состоит пятая экономика. Но программисты не становятся капиталистами. Они продолжают писать код. Получать зарплату — из общего фонда, из налогов, из распределения, но зарплату, а не дивиденды. Не владеют станками — даже цифровыми. Не нанимать других программистов, чтобы те работали на них. Оставаться пролетариатом — не по бедности, а по определению: добывающими средства существования собственным трудом и не являющимися собственниками средств производства.

Вот она, картина. Диктатура пролетариата, в которой пролетарии не имеют собственности. Власть у тех, кто трудится, а собственность — у всех и ни у кого. Как это работает? Никто не объяснил. Маркс не дожил до цифры. Ленин и Троцкий думали о заводах, а не о компиляторах. Мао цедил слова о классах, а не о классах в коде. Современные теоретики, если они есть, молчат или бормочут что-то невнятное о «цифровом социализме», о «платформенном кооперативизме», о «общей собственности на алгоритмы». Но как именно устроена эта собственность? Кто владеет кодом, который написан программистом на рабочем месте? Кто владеет сервером, на котором этот код выполняется? Кто владеет данными, которые этот код обрабатывает? Если всё — общее, то как распределяется прибыль? Если прибыли нет — то откуда берутся средства для развития? Если развитие не нужно — то зачем тогда код? Вопросы, вопросы, вопросы. А ответов нет.

Парадокс пятой экономики: она возможна технологически, но не оформлена политически. Универсальный полуфабрикат есть. Отладка есть. Кодэтика есть. Гипериндустриализация есть. Даже истинный пролетариат есть. А вот того, кто скажет: «Власть — программистам, а средства производства — обществу», — нет. Или есть, но не слышен. Или слышен, но не убедителен.

Может быть, коммунизм — это не цель, к которой идут, а горизонт, который отодвигается. Может быть, диктатура пролетариата — не этап, а вечное состояние, в котором пролетариат правит, но не владеет, и это не противоречие, а новая форма бытия. Может быть, собственность в цифровую эпоху перестаёт быть значимой категорией — когда доступ к алгоритму важнее, чем владение сервером, а право на отладку важнее, чем право на прибыль. Может быть, кодэтика — это и есть политическая программа пятой экономики. Не «код — всему голова». А «красивый код держит присягу». И присяга эта — не перед партией, не перед государством, не перед классом. Присяга — перед коллегой.

Это утопия? Да. Технологическая утопия, не хуже, чем марксова научная. Но, в отличие от марксовой, она уже работает. В сообществах open source. В командах, которые пишут код по стандартам. В компаниях, где code review — священный ритуал. Там, где некрасивый код отвергают не потому, что он приносит меньше прибыли, а потому, что он неуважителен. Там, где этика и эстетика срослись в кодэтику. Там, где пролетариат не ждёт диктатуры — он уже правит. Правит кодом. Правит собой. Правит ладом. А буржуазия... буржуазия ещё существует. Но она — на подхвате. Она обеспечивает сервера, платит налоги, покупает лицензии. Она — техническая деталь, а не класс-господин. Пролетариат её победил — тем, что перестал обращать на неё внимание. Победил — не в битве, а в повседневности. Не взял штурмом Зимний, а написал код, который сделал Зимний ненужным.

То, что программисты являются истинными могильщиками капитализма, буржуи поняли давно. Не вчера, когда ChatGPT напугал инвесторов до икоты и заставил их хвататься за сердечко. Не сегодня, когда очередная нейросеть рисует картины, от которых у арт-директоров подкашиваются колени. Нет. Ещё в шестидесятые годы прошлого века. Когда первые программисты, похожие на монахов в очках, набивали перфокарты дырокольными машинками, а компьютеры занимали целые этажи и жужжали так, что дрожали стёкла. Уже тогда, в этой колыбели цифровой эры, было ясно, ясно как божий день: эти люди создают не вещи. Не станки, не автомобили, не ботинки. Они создают алгоритмы. А алгоритмы заменяют целые отрасли. Уничтожают рабочие места — не по одному, а тысячами, десятками тысяч, сотнями тысяч. Делают буржуазию ненужной. Класс, который владеет средствами производства, — к чему он, когда средства производства слушаются алгоритма, а алгоритм пишет программист, который не владеет ничем, кроме своей клавиатуры и своей головы? Страшно. Страшно для тех, кто сидит наверху.