Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 10)

Теперь всё меняется. На глазах. Со свистом и щелчком цифровых реле. Сельское хозяйство становится индустрией. Вертикальные фермы — небоскрёбы, полные зелени, где этажи отданы под салаты и помидоры, а свет и вода дозируются с аптекарской точностью. Гидропоника — никакой земли, только питательный раствор, только корни, купающиеся в химии. Климат-контроль — за окном пурга или зной, а внутри вечная весна, двадцать два градуса, шестьдесят процентов влажности. Роботы-сборщики, аккуратные, как ювелиры. Дроны-опрыскиватели, жужжащие над полями, наносящие яд точечно, по расчёту. Датчики влажности, зарытые в землю, передающие данные на сервер каждые пять минут. Урожай — прогнозируемый, как график на бирже. Ритм — задаваемый, как пульс кардиостимулятора. Брак — вычисляемый, как ошибка в коде, до того, как он проявился.

Заметьте главное, ибо здесь — ключ к пониманию гипериндустриальности. Лишь благодаря внедрению цифровых технологий. Не трактор сделал сельское хозяйство индустрией. Трактор, осмелюсь сказать, — механизация. А механизация — это, если говорить на языке наших экономик, четвёртая экономика, рутинный труд, когда человек управляет машиной, но машина не управляет процессом. Цифра — автоматизация. А автоматизация — это уже пятая экономика, отладка алгоритмов, когда процессом управляет программа, а человек лишь настраивает, отлаживает, вмешивается в исключительных случаях. Датчик, сервер, программа, робот — вот что превращает поле в цех. Вот что делает невозможное возможным.

Позвольте мне пример — дотошный, как бухгалтерская проводка. Раньше, в незапамятные времена, коров доили вручную. Утром и вечером, с песней или с проклятьями, но обязательно своими руками. Количество молока зависело от опыта доярки — от её умелых пальцев. От настроения коровы — от того, как она спала и что ей снилось. От времени года — весной молоко жиже, осенью гуще. Индустриализация первой волны принесла доильный аппарат — механизм, который сосёт за человека, быстрее и равномернее. Стало лучше. Но учёт — в тетрадке, корявым почерком. Кормление — на глаз, примерно, «сколько не жалко». Осеменение — по календарю, без связи с реальным циклом животного.

Теперь — цифровая ферма. Датчик на каждой корове. Чип в ухе, ошейник с гироскопом, датчик жвачки. Система собирает данные в реальном времени: сколько съела, сколько дала молока, сколько двигалась, когда лежала, когда выпасалась. Программа анализирует — не человек, не уставшая доярка, а безжалостный и точный алгоритм. Выдаёт рекомендации — или автоматически меняет рацион, добавляя протеина именно этой, конкретной Бурёнке. Отправляет сигнал роботу-дояру. Робот доит — без рук, без усталости, без «ой, корова боднулась». Робот чистит стойло — шаркает, скребёт, увозит навоз. Робот подгоняет корм — ровно столько, сколько нужно, именно в тот момент, когда нужно.

Ферма — индустрия. Не потому, что есть доильные аппараты или тракторы. Потому что процесс управляется алгоритмами. Ритмично. Предсказуемо. Масштабируемо. Одна операция за другой — как в цехе, как на конвейере, как на сборочной линии автомобилей. Корова, простите за цинизм, превращается в биореактор по производству молока. Но это не жестокость — это эффективность. Пятая экономика не убивает природу, она её упорядочивает. В этом её величие и её опасность, но об этом — в другой раз.

Строительство — другая сфера, долго, упрямо, героически сопротивлявшаяся индустриализации. Дом строили на месте. Из материалов, которые привезли — часто не те, не в том количестве, не вовремя. По погоде — если дождь, стой, если мороз, стой. По настроению бригады — если прораб не выспался, стена кривая. Цифра пришла — и навела порядок. BIM-моделирование — Building Information Modeling, если быть точным. Проект — не чертёж, не плоская картинка, а база данных. Трёхмерная, умная, живая. Каждая деталь — в модели: её размеры, материал, стоимость, поставщик, срок изготовления, серийный номер. Спецификации — автоматически, не нужно считать вручную и ошибаться. Смета — автоматически, не нужно дёргать сметчика. Сроки — автоматически, программа рисует календарный график, где каждый блок знает своё место и своё время.

Заводы производят блоки — стены, перекрытия, лестничные марши — с чипами. Чип знает, куда этот блок должен быть установлен. Кран поднимает блок. Чип подсказывает крановщику (или беспилотному крану) куда нести. Монтажник сверяет с планшетом — зелёная галочка, если всё правильно. Дрон облетает стройку раз в час, сверяет реальность с моделью, сообщает об отклонениях в миллиметр. Строительство становится индустрией. Не «стройка» — это слово отдаёт грязью, временщиной, хаосом. А «производство зданий». С конвейера. С контролем качества на каждом этапе. С предсказуемым результатом — сдача объекта не «когда-нибудь в следующем квартале», а 15 марта в 10 утра, акт подписан, ключи вручены.

Благодаря цифровым технологиям практически всё станет индустрией. Логистика — уже стала: сортировочные центры, где алгоритм раскладывает коробки быстрее и умнее любой руки. Торговля — уже: интернет-магазины с предсказанием спроса, автоматическими заказами, роботизированными складами. Образование — постепенно: адаптивные курсы, где программа подстраивается под ученика, а учитель отлаживает алгоритм. Медицина — постепенно: диагностика по снимкам, ИИ, ставящий предварительный диагноз, роботы-хирурги. Управление — постепенно: государство как платформа, услуги автоматизированные, бюрократия — отлаженный алгоритм.

Где есть алгоритм — там может быть индустрия. Где индустрия — там рутина, повторяемость, измеримость. Где рутина — там измеримое время, а не «сколько бог на душу положит». Где измеримое время — там эффективность, возможность считать, сравнивать, улучшать. Где эффективность — там процветание. Процветание пятой экономики. Не четвёртой, с её негарантированностью и героическими усилиями отдельных мастеров. А пятой — где процветание стало нормой, где отладка встроена в каждую операцию, где код этичен, а этика красива.

Поэтому, запомните, цифровая экономика — гипериндустриальная. Больше индустрии, чем было когда-либо. Индустрия там, где её не было — в поле, на ферме, на стройке, в школе, в больнице. Тот, кто думает, что цифра убивает индустрию, — о, как же он наивен! — тот не видел современной фермы с роботами-доярами и чипированными коровами. Не видел завода по производству окон, где каждый откос знает свои BIM-координаты. Не видел логистического центра «Амазона», где алгоритм раскладывает коробки быстрее любой человеческой руки — и не устаёт, не жалуется, не берёт больничный. Пусть посмотрит, пусть своими глазами увидит — и поймёт. Индустрии стало больше. И будет ещё. Намного больше. Потому что цифра — не могильщик индустрии. Цифра — её ускоритель, её расширитель.

«Коммунизм». О, это слово, каким его только не осыпали — проклятиями и славой, насмешками и молитвами, забвением и возвращением. Отставим же в сторону идеологические страсти, красные флаги и чёрные клеветы. Коммунизм, в его строгом, научном значении — социологический термин. Не более, но и не менее. Обозначает он общественное устройство — способ, которым люди собираются в общество и распределяют между собой то, что производят. Определяется он отношениями между обществом и производительными силами — между всеми нами, с одной стороны, и тем, что мы умеем и чем мы работаем, с другой. А производительные силы, напомню на всякий случай, — это инструменты и станки, технологии и процессы, знания и навыки, алгоритмы и коды. Всё то, что позволяет превращать «ничего» в «нечто», хаос в порядок, сырьё в продукт. Коммунизм — это когда эти самые производительные силы работают на всех. На каждого, кто есть в обществе, без изъятия, без очереди, без «ты мне — я тебе». Просто — на всех. Ибо достаточно. Ибо хватает.

Утверждение о неизбежности построения коммунизма, которым пугали обывателей в одних странах и дразнили их в других, предсказывает, по сути, одну вещь: победу пролетариата над буржуазией при определённом уровне развития производительных сил. Не раньше — потому что раньше нечем обеспечивать всех, и приходится терпеть посредников, эксплуататоров, перераспределителей. Не позже — потому что позже уже не будет смысла их терпеть, когда всё и так работает. Уровень этот — развитие цифровых технологий, автоматизация, искусственный интеллект, алгоритмы, управляющие заводами и фермами, логистикой и торговлей, коммуникациями и образованием. Производительные силы сегодня развиты настолько, что могут обеспечивать всех. Без буржуазии. Без её посредничества, которое всегда было не бесплатным. Без её прибыли, которая снималась как сливки с общего молока. Могут — технологически. Могут — экономически. Вопрос лишь в том, хватит ли воли и сознания, чтобы сделать этот шаг.

И вот здесь, заметьте, происходит неожиданный поворот. Использование цифровых технологий породило то, что я, следуя марксистской терминологии, но не марксистской риторике, называю «истинный пролетариат». Не заводских рабочих, спешу уточнить. Те — пролетариат, да, классический, индустриальный, воспетый в гимнах и запечатлённый на плакатах. Но не истинный. Почему? Потому что их труд, хотя и коллективный, всё же привязан к месту, к станку, к материалу, который нельзя скопировать Ctrl+C, Ctrl+V. Их отчуждение от средств производства — железное, буквальное. А истинный пролетариат — это IT-специалисты. В основном — программисты. Те, кто пишет код. Те, кто создаёт универсальные полуфабрикаты, из которых можно сделать всё, что угодно, и при этом не затратить ни грамма дополнительного материала.