Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 8)
Когда упадок четвёртой экономики. Присяга заменяется договором. Договор — форс-мажором. Слово перестаёт быть делом — становится просто акустическим явлением, набором звуков, не имеющим силы. Этично ли нарушать обещание, если есть отговорка — уважительная, задокументированная, заверенная печатью? Юридически — да, ибо закон позволяет. Экономически — нет, ибо доверие рушится, а доверие — это кровь четвёртой экономики. Красиво ли? Судья, который ищет лазейку в законе, чтобы оправдать нарушителя, отвратителен. Его лицо, его жесты, его аргументы — всё в нём кричит о том, что красота ушла, осталась только казуистика. Противоречие: требование держать слово сталкивается с желанием найти выход, и ни один из путей не дарит гармонии.
В каждой фазе упадка этика расходится с эстетикой. Потому что нет больше лада. Нет согласия между тем, что должно — и тем, что есть. Нет соразмерности частей, нет внутренней стройности, нет той невыразимой правильности, когда вещь хороша и права одновременно. Нет красоты в правильном поступке — часто правильный поступок уродлив, как уродлива ампутация, спасающая жизнь. Нет этики в красивом явлении — часто красота обманчива, как пение сирены, как улыбка льстеца, как закат над полем боя, прекрасный и зловещий.
Философия, как правило, не застаёт процветания. Или — ещё хуже — философия описывает упадок как норму. Принимает его за устройство бытия, за вечную данность, за ту пещеру, из которой нет выхода. Ибо кто же пишет трактаты в эпоху пиров и общих запасов? Кто размышляет о единстве этики и эстетики, когда это единство проживается каждым вздохом?
Аристотель, величайший ум, жил в упадке полиса — когда греческие города-государства пожирали друг друга, когда Александр уже топтал восток, когда соборность первой экономики дышала на ладан. Кант — в эпоху, когда старый порядок рухнул под натиском Просвещения, а новый ещё не сложился, и мир шатался, как больной в горячке. Гегель застал великий перелом — революции, Наполеона, реставрации, крушения надежд. Ницше — предчувствие катастрофы, запах двадцатого века, который он чуял ноздрями пророка. А весь двадцатый век — эпоха войн, лагерей, распада империй, распада семей, распада душ.
Они описывали то, что видели. Своими глазами. Своей болью. Разрыв между должным и сущим, между добром и красотой, между поступком и восприятием. И приняли этот разрыв — по честности своей или по ограниченности — за неустранимый парадокс. За трагедию человеческого существования. За условие бытия, которое дано раз и навсегда.
Но они ошиблись. О, как они ошиблись! Ибо условие бытия — это лад. Процветание. Соборность и наряд, обряд и присяга — каждая в свою эпоху. А трещины, разрывы, противоречия — это симптомы. Болезни, которую можно вылечить. Упадка, который можно преодолеть. И кодэтика, эта маленькая, скромная, ремесленная практика, показывает нам, что возвращение к ладу возможно. Не навсегда, не для всего человечества, но — здесь и сейчас, в одной функции, в одном коммите, в одном отношении между тем, кто пишет, и тем, кто читает.
Философия, которая описывает процветание — о, как же она редка! — не порождает парадоксов. Ибо в процветании, в этой благословенной фазе, всё на своих местах. Каждый гвоздь вбит туда, куда нужно. Каждая шестерня вращается в такт с другими. Каждое слово находит своего слушателя. И потому этичный поступок — красив. Не через силу, не по обязанности, не вопреки обстоятельствам, а именно потому, что в процветании невозможно отделить правильное от прекрасного. Красивое явление — этично. Не потому, что кто-то так решил, не потому, что так велит моральный кодекс, а потому что сама ткань процветающей жизни соткана из единой нити.
И вот что я должен сказать, и пусть эти слова прозвучат как итог, как тихая победа после долгой битвы. Кодэтика, эта скромная практика программистского сообщества, не решила проблему единства этики и эстетики. Решить проблему — значит дать ответ, формулу, рецепт, применимый всегда и везде. Кодэтика не дала такого рецепта. Но она сделала нечто большее! Она показала, что эта проблема исчезает — исчезает сама собой, как дым, как утренний туман — в процветании.
А значит это не фундаментальная проблема человеческого существования. Не проклятие, висящее над родом людским от сотворения мира. Не трагедия, которую нужно оплакивать, но нельзя разрешить. Это проблема историческая. Экономическая. Ситуативная. Она приходит с упадком и уходит с процветанием. Она не коренится в природе вещей — она коренится в наших ошибках, в наших сбоях, в нашем неумении держать лад.
Философам, осмелюсь сказать, стоило бы поучиться. Не у программистов, хотя и у них тоже — ибо программисты, как никто, чувствуют разницу между работающей системой и сломанной. Но у метода. У гуманитарного метода, который умеет отличать процветание от упадка. Метода, который говорит, и говорит верно: ищи не решение парадокса. Не ломай голову над тем, как соединить этику с эстетикой, добро с красотой, долг с удовольствием. Ищи фазу, в которой этот парадокс исчезает. Найдёшь фазу — парадокс рассосётся сам. Как рассосался он в кодэтике. Как рассосался он в соборности, в наряде, в обряде, в присяге. Как рассосётся он везде, где люди перестают враждовать и начинают ладить.
И тогда не будет ни этики без эстетики. Ни эстетики без этики. Не будет измученного философа, вопрошающего небеса. Не будет юриста, ищущего лазейку. Не будет программиста, называющего переменную «х». Будет лад. Простой, ясный, дышащий лад. Тот самый, который древние называли гармонией, который плотники чувствуют в хорошо сделанной бочке, который музыканты слышат в слаженном хоре, который программисты видят в красивом коде. Лад, возвращённый отладкой. Лад, зафиксированный в универсальном полуфабрикате. Лад, который не нужно доказывать, ибо он — есть.
Цифровая экономика – исчерпывающий ликбез
Следует начать с главного — с того, что необходимо выучить наизусть, как таблицу умножения, как азбуку, как первые строки «Слова о полку». Цифровая экономика, экономика знаний, постиндустриальная, гипериндустриальная, коммунизм (простите за это слово, но оно сказано), шестой технологический уклад, четвёртая промышленная революция и пятая экономика — это всё синонимы. Одно и то же явление. Один и тот же слон. Одна и та же восходящая звезда на экономическом небосклоне.
Почему же так много названий, спросите вы, запутавшись в этом лесу терминов? Почему каждый новый автор приносит своё имя, словно дары волхвов, и кладёт их к ногам непонятного чуда? А потому, что каждый, кто подходил к этому явлению — с разных сторон, с разными инструментами, с разными предрассудками. Технолог, этот трезвый и практичный человек, видел цифру. И назвал — цифровая экономика. Социолог, ловец человеческих отношений, видел знания. И назвал — экономика знаний. Историк, взгляд которого обращён назад, но разум — вперёд, видел смену индустриальной эпохи. И назвал — постиндустриальная. Футуролог, этот гадатель на кофейной гуще прогресса, видел уклады и революции, сменяющие друг друга, как в калейдоскопе. Марксист, верный своему пророку, увидел — о чудо! — коммунизм. Именно так, с большой буквы и со светлым лицом.
Все они смотрели на слона. Каждый щупал свою часть — хобот, ногу, хвост, ухо. И каждый называл по-разному: «змея», «колонна», «верёвка», «веер». А слон — один. Живой, тёплый, дышащий. Имя ему — пятая экономика.
Я, следуя методу и не страшась ответственности, называю эту экономику именно пятой. Не потому, что пятерка — магическое число, исполненное тайного смысла. Не потому, что пять — это красиво, а красивое, как мы знаем, этично. Нет. А потому, что так велит гуманитарный метод — тот самый, который не гадает на пальцах, а считает по фазам, по структурам, по сменяющим друг друга способам процветания.
В его счислении, в этой строгой периодизации, рассматриваемая экономика — по счёту пятая. После первой — где просто запас, накопленный, общий, соборный. После второй — где запас превращается в скопление, а скопление требует наряда. После третьей — где самовозрастание становится главным движителем, а обряд — главным действием. После четвёртой — где присяга скрепляет ненадёжный мир, а отладка возвращает лад. Пятая — следующая. Не каприз, не прихоть нумерации, не игра в цифры. Структурная необходимость, железная необходимость самой логики экономического развития.
Ибо каждая фаза рождается из предыдущей, как бабочка из куколки, как колос из зерна. Четвёртая экономика — с её негарантированностью, с её отладкой, с её универсальным полуфабрикатом — подготавливает почву. А пятая — пожинает плоды. В четвёртой мы учимся возвращать лад. В пятой — лад становится естественным состоянием. В четвёртой отладка — героическое усилие. В пятой — повседневная работа. В четвёртой код пишут как попало, а потом правят. В пятой код с самого начала красив. Ибо зачем писать некрасиво, если красивый код — этичен, а этичный — экономически эффективен?
Слон один. Называйте его как хотите.
Для целей популяризации, для тех скромных нужд, когда нужно быстро объяснить постороннему, что происходит, — название «цифровая экономика» подойдёт. Вполне. Даже хорошо. По крайней мере любой, кто услышит его, поймёт, о чём речь, не напрягая извилины. Компьютеры, залитые холодным светом мониторов. Интернет, эта всемирная паутина, опутавшая земной шар. Программисты, жрецы нового культа. Искусственный интеллект, о котором слагают и легенды и страшилки. Стартапы, дышащие авантюризмом и венчурным капиталом. Кремниевая долина, земля обетованная, где ночами не спят, а деньги текут рекой. Картинка ясна, ярка, узнаваема. Можно расходиться.