Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика (страница 7)

Кодэтика — практика. Повседневная, рутинная, прозаическая. Программист, который пишет красиво — называя переменные понятными именами, структурируя код, добавляя комментарии, — и который считает это этичным, вовсе не решает проблему Аристотеля и Канта. Он, осмелюсь сказать, даже не знает о существовании этой проблемы. Он просто делает свою работу. И в этой работе противоречия нет. Красивый код — этичен. Непонятный, запутанный, ленивый код — порочен. Всё. Точка. Начало и конец разговора.

Философ же, высоколобый и грустный, глядя на это, ломает голову, заламывает руки, впадает в трансцендентальную тоску. Как так? Тысячи лет спорили — Платон с Аристотелем, Кант с Гегелем, Ницше с постмодернистами. Не решили. Разошлись как в море корабли. А какой-то программист — безбородый юноша или усталый бородач в растянутом свитере — взял и соединил. Соединил то, что считалось несовместимым, как огонь и воду. Без теории. Без метода. Без категорического императива. Без абсолютного духа. Без воли к власти. Просто — потому что так удобнее отлаживать. Потому что так меньше времени тратится на расшифровку. Потому что так легче жить в сообществе.

И вот разгадка. Она проста. И оттого ещё более оскорбительна для утончённых умов.

Противоречия свойственны не бытию вообще. Не человеческой природе, которая, как уверяют поэты, едина и прекрасна. Не устройству мира, который, как учат физики, подчиняется единым законам. Нет. Противоречия свойственны фазе упадка. Только ей. Когда процветание кончается, когда лад уходит, когда трещины проступают на гладкой поверхности бытия — тогда начинаются мучительные дихотомии. Тогда добро встаёт напротив красоты, а истина — напротив пользы. Тогда этика и эстетика расходятся в разные стороны, как отвергнутые любовники. Трещины порождают разрывы. Разрывы — противоречия. И философы, эти врачи при умирающем теле духа, приходят описывать симптомы, классифицировать боли, возводить страдание в ранг вечной категории.

Но есть иная фаза. Фаза процветания. Фаза, где ничего не разорвано, где всё собрано, где механизм работает без сбоев, где форма и функция совпадают, где материал и метод находятся в согласии, где человек помнит о человеке, а коллега уважает коллегу. В фазе процветания, в этой благословенной фазе, противоречий нет. Они просто не возникают. Как не возникает головной боли у здорового. Как не хрустят колени у того, кто правильно ходит. Как не спорит этика с эстетикой у того, кто просто делает свою работу — хорошо, красиво, понятно, с уважением к тому, кто придёт следом.

Кодэтика — это и есть фаза процветания. Маленькая, локальная, техническая — но самая настоящая. В ней не нужно решать проблему единства этики и эстетики, потому что этой проблемы попросту нет. Она исчезает, как исчезает тьма, когда зажигают свет. Как исчезает холод, когда разгорается огонь. Как исчезает хаос, когда мастер произносит своё тихое, уверенное: «Я верну сюда лад».

И философ, стоящий на пороге этой процветающей экономики, может выбрать одно из двух. Либо продолжать ломать голову над вопросом, который потерял смысл, — и тогда он уподобится схоласту, обсуждающему природу ангелов в век телескопов. Либо же он может спуститься с небес на землю, взять в руки клавиатуру, написать красивую функцию и сказать: «Вот. Я сделал. Я соединил. Без слов. Делом».

Ибо лад, в конечном счёте, не постулируют. Лад — возвращают. Строчкой за строчкой. Коммитом за коммитом. Отладкой за отладкой.

Когда первая экономика процветает. Соборность, о, какое древнее и тёплое слово! Все вместе, плечом к плечу, сердце к сердцу. Запасы общие, как воздух, как вода, как огонь в очаге. Этично здесь — то, что полезно общине, что помогает выжить, что укрепляет целое. Красиво здесь — то, что слаженно, где каждое движение вплетено в общий танец, где нет выпадающих, нет чужих. Пир, на котором все сыты — от мала до велика, от старца до младенца, — о, этот пир и этичен, ибо никто не голоден, и эстетичен, ибо щедрость стола и единство пирующих прекрасны. Нечего разделять. Не о чем спорить. Лад — в самой плоти общего дела.

Когда вторая экономика процветает. Наряд. Порядок, выстроенный как струна. Каждый знает свой надел — ни больше, ни меньше, ни раньше, ни позже. Этично здесь — соблюдать очередь в получении наряда, не лезть без спроса, дождаться своего часа. Красиво здесь — когда ряд ровный, без пропусков, когда вереница тянется стройно, как журавлиный клин, когда ни одно звено не выпадает, не шатается, не рвёт мерного ритма. Поэтому наряд — о, это слово так много значит! — это не только про работу, не только про распределение, не только про справедливость. Наряд — это и про красоту. Стоять в наряде, идти в наряде, трудиться в наряде — и этика, и эстетика слиты в одном действии, как слиты форма и функция в хорошо сделанном инструменте.

Когда третья экономика процветает. Обряд поощрения. Лавры — тому, кто поощрил, кто заметил рост, кто воздал должное силам самовозрастания. Этично здесь — славить те самые силы, что умножают запас, что тянут вверх, что обещают завтра больше, чем есть сегодня. Красиво здесь — когда обряд исполнен вовремя, когда хула не запоздала, когда песня подхвачена всеми голосами, когда барабаны бьют в унисон. Разделять этику и эстетику в третьей экономике — всё равно что отделять танец от музыки, или пение от дыхания. Нечего делить. Всё едино. Ибо сам обряд поощрения — уже красота, уже добродетель, уже лад.

Когда четвёртая экономика процветает. Присяга. Нерушимое слово, которое даётся один раз, а держится всю жизнь. Этично здесь — держать обещание, не изменять договорённости, не отступать перед сбоями, не бросать дело на полпути. Красиво здесь — когда человек работает без сбоев, когда цепочка операций не рвётся, когда ритм ровен, как бой часов, когда в механизме ничего не скрипит, не заедает, не выпадает. И не зря в четвёртой экономике одно из высших удовольствий — смотреть, как другие работают. Смотреть — и видеть красоту. Смотреть — и понимать: этично то же самое. И здесь, как и прежде, этика и эстетика — одно. Не два разных царства, разделённых пропастью, а единая ткань процветающей жизни.

В процветании не возникает вопроса об их единстве. Потому что их единство — не проблема, которую нужно решать философским инструментом, подгоняя понятия под ответ. Их единство — данность. Оно дано, как дано дыхание, как дано зрение, как дано чувство лада тому, кто вырос в ладу. Оно проживается — каждым действием, каждым выбором, каждым мгновением. Оно не требует доказательств — ибо что может требовать доказательств то, что очевидно, как солнечный свет? Вопрос о единстве этики и эстетики — о, этот вопрос вообще не возникает в голове у того, кто живёт в процветающей экономике. Он возникает тогда, когда процветание кончается. Когда лад уходит. Когда появляются философы, чтобы описать эту утрату и, может быть, горько пошутить о ней.

Философская проблема единства этики и эстетики — это не вечный вопрос человеческого духа. Это, осмелюсь сказать, симптом. Симптом упадка. Диагноз, а не пророчество. Боль, а не истина. Её не нужно решать. Её нужно — прожить. Исцелиться. Вернуться в фазу процветания. Где этика и эстетика, как два крыла одной птицы, машут в унисон, и никто не спрашивает, как они соединены, — они просто летят. И под ними — процветающая экономика, где каждая отладка возвращает лад, каждый красивый код держит присягу, а каждая строчка пишется с мыслью о том, кто придёт после.

Вот что такое кодэтика. Не решение проблемы. А возвращение в фазу, где проблемы нет. Где этика и эстетика — одно. Где лад — не мечта, не идеал, не постулат. А повседневность. Тихая, уверенная, работающая.

Когда упадок первой экономики. Соборность рушится, как старая крепостная стена под ударами тарана. Каждый сам за себя — волки в человечьем обличье, разбегающиеся в разные стороны. Этично ли это? О нет, тысячу раз нет — ибо это предательство общины, измена общему делу, разрыв той самой ткани, что держала всех вместе. Красиво ли? Редкий человек, уходящий в лес, чтобы выживать в одиночку, красив. Обычно он жалок, озлоблен, оброс грязью и отчаянием. Нет в нём той античной гармонии, что воспевают поэты. И вот оно — первое противоречие. Должное говорит: останься, помоги, будь вместе. Сущее кричит: спасайся, каждый за себя, тонут другие — и слава богу. Никакого лада. Никакой красоты в правильном. Никакой этики в выживании.

Когда упадок второй экономики. Наряд нарушается. Кто-то получает больше — хитрый, ловкий, бессовестный. Кто-то получает меньше — честный, терпеливый, обманутый. Этично ли такое перераспределение? Нет, ибо это попрание того самого порядка, который составлял душу второй экономики. Красиво ли? Толпа, рвущаяся к запасам, давящая локтями, топчущая упавших, безобразна, как стая крыс, как муравейник, в который сунули палку. Противоречие зияет: справедливость требует восстановить наряд, но наряд уже не вернуть, и те, кто пытается его вернуть, выглядят смешными староверами, цепляющимися за прошлое.

Когда упадок третьей экономики. Обряд превращается в ритуал — в пустую, механическую, бездушную процедуру. Слава — в потускневшую монету, которую бросают нищим, чтобы откупиться. Поощрение — в откуп, в формальность, в галочку в отчёте. Этично ли? Нет, ибо настоящая слава — это признание роста, а здесь нет ни роста, ни признания, одна бутафория. Красиво ли? Золотой телец — этот идол из чистого золота, — некрасив. Иначе бы его везде выставляли на обозрение, в каждый храм ставили, в каждый дом приглашали. Но его прячут. Стыдятся. Ибо золото без духа — это просто жёлтый металл, холодный, тяжёлый, мёртвый. Противоречие: поощрять надо, чтобы стимулировать, но поощрение, лишённое обряда, не стимулирует, а оскорбляет.