Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 6)
Что такое политическая рента? Это доход, который получается не от производства полезных благ, а от самого факта обладания властью запрещать или разрешать. Если я, чиновник, могу выдать вам лицензию на торговлю, а могу и не выдать, — то вы, бедный торговец, будете готовы отдать мне часть вашей прибыли просто за то, чтобы я нажал нужную кнопку. Я ничего не создал, не произвёл, не перевёз. Я просто сидел в кресле и имел власть. И эта власть стоит денег. Это и есть политическая рента. Это и есть деградация нарядника, описанная в Томе I.
Теория общественного выбора, как вы уже догадываетесь, если читали Том I, далеко не исчерпывается взятками. Она показывает, что любой регулирующий институт — будь то государственный банк, лицензионная палата, санитарная инспекция или корпоративный совет — неизбежно, в силу природы человеческой воли, становится механизмом перекачки средств от одних групп к другим. Не потому, что чиновники злые, а потому, что так устроено: у них есть власть, а у других — потребность что-то получить или избежать наказания. И если эта потребность достаточно велика, власть будет монетизирована.
Представьте себе, что государство ввело квоты на импорт. Кто выиграл? Выиграл местный производитель, который теперь может продавать товар дороже. Но он платит за эту защиту — в виде налогов, пожертвований на избирательные кампании, а иногда и прямых откатов — тем, кто квоты установил. Кто проиграл? Проиграл потребитель, который покупает тот же товар по завышенной цене. И вот этот тонкий, почти невидимый поток денег — от потребителя к производителю, и от производителя к чиновнику — и есть политическая рента. Никто не произвёл ничего нового. Просто одни потеряли, другие приобрели. И это называется «государственное регулирование».
Бьюкенен и Таллок с беспощадной трезвостью показывают: нет никакой «общественной выгоды», отделённой от выгоды конкретных людей. Политик заботится о переизбрании, чиновник — о бюджете своего ведомства, лоббист — о преференциях для своего клиента. И когда все эти эгоизмы сталкиваются, рождается не «общее благо», а равнодействующая групповых корыстей. И эта равнодействующая почти никогда не совпадает с интересом тех, у кого нет ни лоббистов, ни бюджета, ни права вето.
Из всего сказанного следует вывод, который для всякого мыслящего человека должен быть очевиден, но которого экономисты упорно не желают признавать: всеобщее благополучие через институты невозможно. Ибо институты создаются людьми, а люди, как мы уже знаем, преследуют свои интересы. Более того, институты, которые были созданы для защиты от одной асимметрии, почти неизбежно порождают новую асимметрию, новую группу рантье, новый класс тех, кто живёт не производя.
Возьмите любой пример. Антимонопольное ведомство создаётся для борьбы с монополиями. Но кто работает в этом ведомстве? Люди, которые хотят карьеры, зарплаты, влияния. И они, рано или поздно, начнут использовать свою власть не только для наказания монополистов, но и для извлечения выгоды — через угрозу возбудить дело, через затягивание разрешений, через «добровольные» пожертвования. Точно так же, как король, поставивший судью для защиты слабых, не может быть уверен, что судья не начнёт брать с сильных за то, чтобы не замечать их преступлений.
И вот здесь, почтенный читатель, мы возвращаемся к нашему главному тезису, который пронизывает всю эту книгу, как нить пронизывает чётки: всякая теория, которая обещает всеобщее благополучие через обмен, перераспределение или регулирование, есть либо наивность, либо обман. Ибо перераспределитель неизбежно становится новым эксплуататором. Регулятор неизбежно становится новым паразитом. И чем сложнее система институтов, тем больше рук тянется к общему пирогу, и тем меньше достаётся тем, кто этот пирог испёк.
Институционализм и теория общественного выбора, в отличие от многих других школ, по крайней мере честно признают эту диалектику. Они не говорят: «доверьтесь рынку», ибо рынок уже захвачен крупным капиталом. Они не говорят: «доверьтесь государству», ибо государство уже захвачено бюрократией. Они говорят: «смотрите в оба, ибо любая власть коррумпирует, а любое право на принуждение превращается в право на поборы».
И в этом — их огромная заслуга. И в этом — их глубокое, неисцелимое отчаяние. Ибо если и рынок плох, и государство плохо, то что же остаётся? Остаётся, по сути, только одно — пребывание в этом убожестве с открытыми глазами, без иллюзий, но и без надежды. Ибо всякая надежда на спасение через новый институт есть лишь отсрочка разочарования. Как сказал один древний мудрец, что было, то и будет, и нет ничего нового под Луной. Новы только способы называть старые грехи добродетелями. А институционализм, по крайней мере, даёт нам словарь, чтобы называть их настоящими именами. А это уже немало. Ибо названный перестаёт быть невидимым. И это — первый шаг к тому, чтобы когда-нибудь, возможно, от него избавиться.
Неомарксизм и Теории зависимости (Франк, Валлерстайн): Мир-системный анализ
Мы подходим к той точке, где проблема, доселе казавшаяся уделом отдельных классов или отдельных наций, обретает подлинный, поистине планетарный масштаб. О, какое зрелище открывается тому, кто поднимется на эту высоту! Он видит не богатые и бедные страны, а единую капиталистическую мир-систему, где богатство одних есть прямая, неразрывная, органическая причина бедности других. И это уже не морализирующая жалоба, не крик обиженного, — это диагноз. Диагноз, который, как всякий хороший диагноз, не оставляет надежды на быстрое исцеление.
Начнём с самого главного, с самой еретической, с самой горькой мысли этой теории. Обыватель, раскрывая газету, видит две колонки. В одной — «развитые страны»: высокая зарплата, хорошие дороги, долгая жизнь. В другой — «развивающиеся страны»: нищета, антисанитария, короткий век. И обыватель, если он добр, вздыхает: «Бедные, как им повезло, что мы им помогаем». А если он зол, то говорит: «Самонадеянные лентяи, не могут как мы организоваться». Но и тот, и другой, и десятый, и сотый — все они делают одну и ту же ошибку: они полагают, что бедность Периферии есть её собственное свойство, а богатство Ядра — его естественная судьба.
Единая система, и место каждой страны в этой системе определяется не её внутренними качествами, а её функцией в целом. Функция Ядра — изобретать, управлять, потреблять. Функция Периферии — добывать сырьё, производить дешёвую продукцию, голодать. Функция Полупериферии — быть буфером, амортизатором, сосать с одной стороны и отдавать с другой. И эти функции не случайны, не исторически преходящи, не «преодолимы» по отдельности. Они — структура системы. Как в любом организме, сердце не может стать печенью, а печень — сердцем. Так и здесь: Бангладеш не может стать Швейцарией, а Гана — Германией, не разрушив всей мир-системы. Ибо богатство Швейцарии и есть бедность Ганы, взятая в другом измерении.
«Развитие Ядра» и «отсталость Периферии» — это не две разные вещи, из которых одна хорошая, а другая плохая. Это две стороны одной и той же монеты. Когда Лондон строил свою биржу и свои банки, он не просто развивался сам по себе. Он одновременно, в том же самом историческом акте,
И точно так же сегодня: когда корпорация из Нью-Йорка размещает заказ на пошив футболок в Дакке, она не просто «пользуется преимуществами глобализации». Она воспроизводит структуру, в которой рабочий из Дакки получает доллар в день, а акционер из Нью-Йорка получает дивиденды, позволяющие ему жить в Коннектикуте и не знать, что такое мыть посуду своими руками. И это как бы не злой умысел. Это — функция системы. Система устроена так, что если бы рабочий из Дакки вдруг стал получать столько же, сколько рабочий из Коннектикута, — футболка стала бы стоить не десять, а пятьдесят долларов, её перестали бы покупать, заказ бы закрыли, и рабочий из Дакки вообще остался бы без доллара в день. Таким образом, низкая зарплата Периферии есть условие существования всей системы, в которой высокая прибыль Ядра – системная необходимость.
Обыватель, знакомый с историей, может возразить: «Но ведь Япония, Корея, отчасти Китай — они же поднялись из Периферии в Полупериферию, а то и в Ядро? Значит, возможно!» На это неомарксисты, и Валлерстайн в особенности, дают ответ, который для многих звучит как приговор: да, возможно, но только для избранных, и только при условии, что на их место придёт кто-то ещё более бедный. Ибо система — это пирамида. Ширина пирамиды — Периферия — должна быть намного больше высоты — Ядра. Если два-три государства поднимутся, они должны оставить после себя пустое место, которую заполнят другие, опустившиеся или вновь включённые. Китай поднялся? Да, но за счёт того, что Вьетнам, Камбоджа, Бангладеш, Эфиопия стали ещё более дешёвыми. Ядро не расширяется; оно просто меняет состав своих сателлитов.
Более того, сам процесс «подъёма» возможен только в том случае, если поднимающаяся страна принимает правила игры, установленные Ядром: открывает рынки, принимает иностранные инвестиции, допускает репатриацию прибыли, соглашается на технологическую зависимость. Иными словами, она становится не полноценным членом клуба богатых, а всего лишь привилегированным слугой. У неё может быть чуть больше асфальта, чуть больше мобильных телефонов, чуть больше операций на сердце для тех, кто может себе это позволить. Но её экономика остаётся зависимой. Её технологический прогресс остаётся привозным. Её элита остаётся ориентированной на внешний мир. И как только этот внешний мир дёрнет за ниточку — кредит, санкции, технологический запрет, — вся эта красота может рассыпаться за один квартал. Примеров — десятки.