Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 7)

Рабочий из Ядра может жить хорошо — иметь дом, машину, телевизор, отпуск раз в году — но только потому, что где-то в мире есть ещё более порабощённый, ещё более нищий, ещё более бесправный рабочий из Периферии. Его высокая зарплата — это не результат его высокой квалификации, не результат его тяжёлого труда, не результат справедливого распределения. Это результат того, что его хозяин получает сверхприбыль от эксплуатации вьетнамской швеи или конголезского горняка. И часть этой сверхприбыли, малая часть, перепадает ему, рабочему из Ядра, чтобы он не бунтовал, чтобы он считал себя средним классом, чтобы он голосовал за ту же партию, что и его хозяин.

Это, как вы понимаете, полностью переворачивает привычную мораль. Обычно мы думаем: богатые эксплуатируют бедных. А здесь выясняется, что бедные из Ядра эксплуатируют бедных из Периферии — просто через посредство капитала. Американский сантехник, получающий пять тысяч долларов в месяц, не чувствует себя эксплуататором. Он чувствует себя честным тружеником. Но его пять тысяч — это не только плата за его умение чинить трубы. Это ещё и плата за то, что корпорация, владеющая его фирмой, имеет заводы в Гватемале, где рабочий получает пять долларов в день. Если бы этот завод закрылся и гватемалец стал получать пять тысяч, то сантехнику пришлось бы снизить свои требования, ибо прибыль корпорации упала бы. Но сантехник этого не знает. И если ему об этом сказать, он обидится. Ему не нравится думать о себе как о паразите, питающемся чужим потом. Но такова, увы, структура.

Завершая эту мрачную главу, я должен произнести самые горькие слова из всех, какие только можно сказать. Система, описанная неомарксистами, не предполагает всеобщего подъёма до уровня Ядра. Это не просто эмпирический факт, который когда-нибудь изменится, если поднажать. Это структурный закон. Если бы все страны вдруг стали Ядром, то не осталось бы никого, кто добывал бы сырьё за гроши, кто шил бы футболки за доллар в день, кто утилизировал бы токсичные отходы ценой своего здоровье. А без этого мир-система не может существовать, ибо богатство построено именно на такой асимметрии. Попытка сделать всех богатыми приводит к тому, что никто не станет бедным, а без бедных богатство теряет свой смысл — оно становится просто уровнем потребления, лишённым статусного различия.

Поэтому мир-система, как её видят Франк и Валлерстайн, есть машина вечного воспроизводства неравенства. Она может менять формы, перекраивать границы, возносить одни страны и низвергать другие. Но сама структура — Ядро, Полупериферия, Периферия — остаётся неизменной. Ибо иначе машина остановится. А капитализм не может остановиться. Его двигатель — это прибыль, а прибыль возникает из разницы. Уберите разницу — и двигатель заглохнет.

И здесь, почтенный читатель, мы видим всю глубину отчаяния, которую открывает эта теория. Маркс верил, что капитализм падёт под тяжестью своих внутренних противоречий. Валлерстайн не так оптимистичен. Он видит, что капитализм очень изобретателен: он перекладывает свои противоречия на Периферию, консервирует их там, воспроизводит в новых формах. И вместо одного глобального краха мы получаем бесконечную череду локальных катастроф — голод в Африке, войны на Ближнем Востоке, эпидемии в Южной Азии. Это не «сбои». Это нормальная работа системы.

Монетаризм (Милтон Фридман)

«Боль — это не побочный эффект лечения, это и есть лечение». Доктрина, ставшая основой глобальной экономической политики последних пятидесяти лет, есть, пожалуй, самое откровенное, самое безжалостное, самое теоретически обоснованное оправдание того, что я называю «обогащением за чужой счёт». Ибо предыдущие школы хотя бы стыдливо прикрывали свою эксплуатацию фиговыми листками «взаимной выгоды», «общей пользы» или «исторической необходимости». Монетаризм же срывает маску и заявляет: да, мы приносим в жертву часть населения. Это правильно. Это научно. И иначе нельзя.

В центре монетаристской теологии стоит фигура врага. Враг этот — инфляция. Голод, войны, неравенство, рабство миллионов — нет, всё это мелочи по сравнению с инфляцией. Инфляция, видите ли, разрушает сбережения, искажает сигналы рынка, мешает капиталистам планировать свои инвестиции. А главное — инфляция бьёт по тем, кто живёт на фиксированный доход: по пенсионерам, по рантье, по всем, кто не может переложить растущие цены на плечи другого. Инфляция — это, по Фридману, «налог на наличные деньги».

Какая трогательная забота о рантье! Какая глубокая тревога за сбережения тех, у кого они есть! Но позвольте, почтенный читатель, задать один простой вопрос. А что же с теми, у кого нет сбережений? У кого нет пенсии? У кого нет ничего, кроме двух рук и спины, которые они сдают в аренду за почасовую плату? Для них инфляция — это, конечно, зло, но зло не главное. Главное для них — иметь работу. Иметь возможность продать свою усталость за деньги, на которые можно купить хлеб. И именно здесь монетаризм наносит свой главный, свой сокрушительный удар.

Фридман, этот гениальный и безжалостный логик, ввёл в оборот понятие, которое должно было бы вызвать у всякого мыслящего человека содрогание, но вызвало лишь почтительное кивание академических голов: NAIRU — не ускоряющем инфляцию уровне безработицы. Что сие означает на простом, человеческом языке? А означает сие следующее: существует некий процент безработных (обычно, по расчётам, от 4 до 6% трудоспособного населения), который является естественным, то есть нормальным, то есть желательным. Если безработица падает ниже этого уровня, то рабочие начинают требовать повышения зарплаты, ибо их становится недостаточно и они чувствуют свою востребованность, что придает им силы. А повышение зарплаты ведёт к росту издержек, а рост издержек ведёт к росту цен, а рост цен — к гиперинфляции, а гиперинфляция — к экономическому кризису. Вывод: чтобы спасти всех, нужно, чтобы некоторые сидели без работы.

Вы уловили, читатель? Это не «побочный эффект» и не «издержки роста». Это прямая, теоретически обоснованная жертва. Четыре-шесть процентов населения должны быть безработными. Не должны найти работу. Не должны прокормить детей. Не должны чувствовать себя людьми. Они — топливо, на котором работает стабильность. Они — смазка, без которой механизм перегреется. Их нищета — не случайность, не брак системы, а её необходимое условие.

Если бы они вдруг все нашли работу, то начали бы диктовать условия, зарплаты поползли бы вверх, прибыль капиталиста сжалась бы, инвестиции упали бы, и все бы обеднели. Капиталисты бы обеднели и вынуждены были бы уволить часть рабочих. Все вернулось бы на круги своя. Тогда зачем все было?

Из этой доктрины следует ещё один, ещё более циничный вывод. Если государство, движимое состраданием или политическим расчётом, попытается снизить безработицу ниже «естественного уровня» — через общественные работы, субсидии занятости, стимулирование спроса, — то оно, по Фридману, совершит не просто ошибку, а преступление. Ибо такое стимулирование даст лишь временный эффект, а затем — ускорение инфляции, бегство от денег, крах сбережений, и в итоге все станут ещё беднее, включая тех, кому хотели помочь. Золотое правило монетаризма: не вмешивайся. Дай рынку самоочиститься. Пусть безработица достигнет своего «естественного» уровня — даже если для этого придётся уволить ещё несколько миллионов. Это — лекарство. Оно горькое, но спасительное.

Представьте себе врача, который говорит пациенту: «У вас жар. Чтобы его сбить, я должен отрубить вам ногу. Ибо жар опаснее, чем отсутствие ноги». Пациент, естественно, побежит к другому врачу. Но в экономике пациент — всё общество — некуда бежать. У него нет другого врача.

Монетаризм стал господствующей доктриной. И вот уже сорок лет, с эпохи Рейгана и Тэтчер, миллионы людей в даже развитых странах теряют работу, теряют дома, теряют надежду — и им говорят: «Это необходимо для стабильности. Инфляция была бы хуже. Потерпите». И они терпят. Ибо у них нет выбора.

Зададимся теперь самым неприличным, самым неудобным вопросом. Кто именно составляет эти «естественные» 4-6% безработных? Может быть, это богатые, которые могут позволить себе бездельничать? Может быть, это профессора экономики? О нет, читатель. Вы и сами знаете ответ. Это — самые слабые, самые уязвимые, самые плохо защищённые. Молодёжь без опыта. Старики, которых вытеснили из профессии. Люди с ограниченными возможностями. Беженцы. Те, у кого нет связей и нет местного образования, которые могли бы конкурировать на рынке труда на равных. Именно они попадают в эту статистику. Именно их безработица является «стабилизатором».

Подумайте об этом. Их голод, их отчаяние, их унижение — это плата за то, чтобы цены на хлеб не росли слишком быстро. Их неспособность купить лекарства для детей — это плата за то, чтобы владелец облигаций не потерял часть своих процентов. Их унылое сидение у экрана телевизора, пока другие работают, — это плата за то, чтобы биржа не лихорадило. Они — жертва. Они — невинная жертва, принесённая на алтарь «макроэкономической стабильности». И монетаризм, эта холодная, математически выверенная доктрина, объявляет эту жертву не только неизбежной, но и желательной.