Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 8)
Я должен, хотя это и горько, отдать Фридману должное. Он, в отличие от многих своих эпигонов, не лицемерил. Он прямо говорил: да, безработица нужна. Да, от неё страдают реальные люди. Но альтернатива — гиперинфляция, при которой пострадают все, включая бедных. Он выбирал, как ему казалось, меньшее зло — так, по крайней мере, он думал. И в этом была своя, жестокая, но логика. Беда не в Фридмане. Беда в том, что его теория стала оправданием для политиков, которым было удобно ничего не делать. «Естественный уровень безработицы» — какое красивое словосочетание! Естественный — значит природный, значит неизбежный, значит не требующий вмешательства. Можно сидеть сложа руки, смотреть, как люди теряют работу, и повторять: «Это естественно. Инфляция была бы хуже».
Но позвольте, читатель, задать вопрос. А что, если «естественный уровень безработицы» — это не закон природы, а закон политики? Что, если 4-6% безработных нужны не экономике, а капиталистам — как резервная армия труда, как пугало, как вечное напоминание тем, кто работает: «Вы легко заменимы, не зазнавайтесь»? Что, если эта теория есть не нейтральное научное описание, а оружие классовой борьбы, обёрнутое в формулы и графики? Тогда вся красивая конструкция монетаризма рушится. И остаётся одна голая, неприкрытая истина: одни должны страдать, чтобы другие могли не беспокоиться о своём богатстве. Вот она, плата за стабильность. Вот цена, которую мы платим за то, чтобы у владельца акций был спокойный сон. И эта цена — человеческие жизни. Раздавленные, сломанные, забытые. Но зато без инфляции. Какое утешение. Какое грандиозное, какое божественное утешение для тех, кто сидит на шее у других. А для тех, кто под ними... для них у монетаризма нет слов. Есть только цифры. 4-6%. Естественный уровень.
Экономика дара и антропология (Мосс, Поланьи)
Здесь, почтенный читатель, мы совершим путешествие, которое иные сочтут экскурсом в экзотику, но которое на деле есть самое прямое продолжение нашего печального анамнеза. Мы оставим на время биржи, банки, фабрики и прочие порождения новой истории и обратим взор туда, где, как полагают наивные люди, эксплуатации ещё нет — в архаические общества, в мир даров, потлачей и церемониальных обменов. Антропологи, эти отважные путешественники в дебри человеческой дикости, принесли оттуда известие, которое поначалу показалось отрадным: оказывается, люди могут обмениваться без денег, без цен, без торга, без того, что мы привыкли называть «экономикой». Они дарят. И принимают дары. И, казалось бы, нет здесь ни купли-продажи, ни эксплуатации, ни обогащения за чужой счёт. Какое блаженное зрелище! Неужели здесь, наконец, мы нашли уголок земли, где проклятый червь корысти не точит ствол человеческих отношений? Увы. Как сказал поэт, «и в раю не без урода». И в этом раю взаимного дарения сидит, притаившись, всё тот же старый, знакомый нам паразит. Только теперь он называется не «капиталист» и не «землевладелец», а просто — «вождь», раздающий дары.
Марсель Мосс, этот гениальный француз, первым систематически описал то, что туземцы знали всегда, а европейцы предпочитали не замечать: дар не есть безвозмездная передача вещи. Дар есть создание долга. Когда я дарю тебе топор, я не просто отдаю тебе кусок железа и дерева. Я налагаю на тебя обязательство. Ты теперь должен мне. И чем щедрее дар, чем больше его ценность, тем тяжелее долг. А если дар столь велик, что ты никогда не сможешь вернуть его равноценно — то ты становишься моим должником на всю жизнь. А пожизненный должник есть не кто иной, как раб, только без кандалов.
Обратите внимание на эту диалектику, достойную Гегеля. Дар, который на первый взгляд кажется жестом щедрости, на деле есть жест господства. Тот, кто дарит, возвышается. Тот, кто принимает, унижается — если не может ответить тем же. А если может — то начинается соревнование даров, которое антропологи назвали потлачем. Два вождя соревнуются: кто больше раздаст, кто больше уничтожит ценного имущества на глазах у толпы, кто щедрее одарит соперника, поставив его в положение неоплатного должника. И побеждает тот, чей дар был последним, самым большим, самым разорительным для самого себя. Парадокс, достойный Шопенгауэра: ты богат не тем, что имеешь, а тем, что можешь раздать. Ибо раздавая, ты приобретаешь власть. Раздавая, ты связываешь других. Раздавая, ты становишься центром, вокруг которого вращаются все остальные, опутанные паутиной твоей щедрости.
Пьер Бурдье, этот поздний продолжатель традиции, назвал то, что создаётся дарами, символическим капиталом. Это престиж, честь, уважение, репутация, способность влиять на других без принуждения. И этот символический капитал, как мы теперь видим, может быть даже более эффективным инструментом порабощения, чем капитал экономический. Ибо экономический капитал ты можешь видеть, можешь оспорить, можешь попытаться отнять. Символический же капитал невидим, он живёт в головах людей, в их обычаях, в их ожиданиях. И против него нет оружия, кроме собственного презрения к общественному мнению, а это дано немногим.
Представьте себе вождя, который на празднике раздал соплеменникам сотни даров: рыбу, циновки, раковины, даже жен. Он теперь — щедрейший. Он — столп общины. Он — тот, без кого никто не может обойтись. И если кто-то из получивших дар вздумает ослушаться вождя, ему тут же напомнят: «А помнишь, как он дал тебе ту раковину?» И бедный должник опускает глаза. Он не может отказать. Он не может восстать. Он связан. Связан дарами, которые принял. Связан благодарностью, которая превратилась в обязанность.
Многие утописты, разочарованные капитализмом, предлагали вернуться к «экономике дара». Они видели в ней альтернативу — тёплую, человечную, свободную от торгашества и алчности. Ах, если бы мы отменили деньги, отменили прибыль, отменили эксплуатацию, и стали бы дарить друг другу — какой рай наступил бы на земле!
Они заблуждаются. Глубоко и опасно заблуждаются. Ибо экономика дара, как её описывают Мосс и Поланьи, есть не свобода от порабощения, а порабощение старого типа. Порабощение, которое не нуждается в тюрьмах и надзирателях. Порабощение, которое встроено в саму ткань социальных отношений. Через славу дарителя. Через невозможность сказать «нет» тому, кто однажды тебя одарил, потому что он тебя поощряет.
В рыночной экономике, при всей её мерзости, у тебя есть хотя бы формальная свобода: ты можешь не продавать свой труд, если цена низка. Ты можешь искать другого покупателя. Ты можешь, наконец, уйти в лес и питаться кореньями, если уж совсем худо. В экономике дара у тебя нет и этого. Ибо обычай, традиция, публичное мнение, стыд прослыть неблагодарным — всё это работает против тебя. Ты должен отдарить, даже если у тебя ничего нет. Ты должен участвовать в потлаче, даже если это разорит твою семью. Ты должен признавать авторитет вождя, даже если он не сделал для тебя ничего, кроме того, что однажды бросил тебе сушёную рыбу. Это — рабство, улыбающееся улыбкой благодарности. Все как и свойственно упадочной третьей экономике из Тома I.
И здесь я должен сделать признание, которое для многих прозвучит как приговор. Экономика дара — это экономика, которая действительно существовала в истории и существует до сих пор. Социализм? Утопия, никогда не реализованная в чистом виде. Коммунизм? Сказка для взрослых. А экономика дара — реальность. Реальность, в которой нет денег, нет купли-продажи, нет капитала в нашем смысле. Но есть — внимание! — есть господство. Есть иерархия. Есть принуждение, только мягкое, только улыбчивое, только через дар. И тот, кто предлагает вернуться к такой экономике как к альтернативе капитализму, предлагает не рай, а патриархальную клетку третьей экономики, где одни раздают/поощряют, а другие благодарят/славят. И так — из поколения в поколение.
Подумайте об этом, читатель. Многие думают, что то, что мы знаем из истории и этнографии, говорит об одном: человек так устроен, что он не может жить без асимметрии. Если нет рынка, будет дар. Если нет денег, будет статус. Если нет капитала, будет престиж. И в каждом случае кто-то окажется наверху, кто-то внизу. И каждый раз верхний будет жить за счёт нижнего — только способ изъятия будет разным. Капиталист берёт прибыль. Вождь берёт лояльность и службу. Но суть одна: один не работает, а другой работает на него. И это, видимо, есть не экономическая случайность, а антропологическая константа. Печальная, как сама жизнь.
Многие, прочитав Мосса, могут возразить: «Но ведь есть и бескорыстные дары! Мать дарит ребёнку игрушку без всякой мысли о долге. Друг угощает друга пивом просто так. Разве это порабощение?» О, наивный читатель! Не в нашем ли обществе тот, кто пытается дарить «просто так», будет либо осмеян, либо разорён, либо, что вероятнее всего, просто не понят.
Ибо в мире дара, как и в мире рынка, действует закон: ты платишь, чтобы получить власть. Только платёж там не монетой, а дарами. И власть там не над вещами, а над людьми. Но это не меняет сути. Это всего лишь другой язык, на котором говорят о том же самом. И горе тому, кто не выучит этот язык. Он останется должником на всю жизнь. А должник, как сказано выше, — это раб.