Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 5)

Австрийцы, эти рыцари свободного рынка, объясняют нам: прибыль предпринимателя — это не грабёж, не присвоение чужого труда, а заслуженная награда за его «предпринимательскую бдительность». Что сие означает? А означает вот что: предприниматель обладает острым зрением, которого лишены остальные. Он замечает разницу в ценах там, где толпа видит только одну. Он покупает ресурсы там, где их недооценивают, и продаёт там, где их переоценивают. Он соединяет разрозненные куски информации в единую картину и извлекает из этого прибыль.

Какая красивая картина! Предприниматель — как орёл, парящий над равниной невежества. А остальные — как стадо баранов, мирно щиплющих траву, не подозревающих, что их шерсть уже продана на бирже. Иными словами, обогащение здесь происходит за счёт чужого незнания. Предприниматель богатеет не потому, что он больше работает, не потому, что он приносит пользу обществу, а потому, что он знает то, чего не знают другие. Его прибыль — это налог на чужую глупость, на чужую неосведомлённость, на чужую лень ума.

И что же следует из этого? А следует то, что австрийцы, при всей своей прозорливости, предпочитают не видеть: если бы все всё знали, прибыль была бы равна нулю. Если бы каждый фермер точно знал будущую цену пшеницы, если бы каждый рабочий знал, где его труд оценят дороже, если бы каждый покупатель знал, где товар дешевле — не осталось бы ни одной ниши, в которую могла бы просочиться предпринимательская прибыль. Все цены мгновенно пришли бы в равновесие, и орёл остался бы без добычи.

Но это ещё полбеды. Беда в другом, и здесь австрийская теория обнажает свой дьявольский постулат. Если прибыль возникает из незнания, то для того, чтобы прибыль существовала, должно существовать незнание. Кто-то, где-то, всегда должен ошибаться, быть в неведении. И таких неведающих нужно постоянно плодить. Иначе — конец прибыли. Конец предпринимательству. Конец рынку в том виде, в каком его любят австрийцы.

Представьте себе, почтенный читатель, общество всеобщего знания. Общество, где каждый знает всё, что нужно знать для принятия оптимального решения. Рабочий знает, где его труд оценят выше всего. Капиталист знает, куда лучше вложить деньги. Покупатель знает, где товар дешевле, а продавец знает, где покупатель готов заплатить больше. В таком обществе — и австрийцы этого не отрицают — рынок не нужен. Вернее, он нужен, но только как технический распределительный механизм, не создающий никакой прибыли. Ибо любая сделка будет совершаться по цене, равной предельным издержкам, и никто не получит ни гроша сверх затраченного.

Но такое общество, по мысли австрийцев, либо невозможно, либо нежелательно (здесь можно дискутировать). Ибо оно уничтожает предпринимательскую активность. А без предпринимателей — нет прогресса. А без прогресса — нет цивилизации. Таким образом, незнание оказывается не просто неизбежным злом, а необходимым благом. Без него некому было бы обогащаться. А без обогащения — не было бы и развития. Круг замкнулся.

Задумайтесь теперь, какую удивительную идеологическую конструкцию воздвигли эти венские мыслители. Они сделали незнание ресурсом. Таким же ресурсом, как уголь, нефть или железная руда. И точно так же, как уголь должен добываться и сжигаться, так и незнание должно воспроизводиться. Кто-то должен быть недостаточно информирован и продавать свой труд дешевле, чем мог бы, если бы знал чуть больше. Эти «кто-то» — и есть топливо, на котором работает предпринимательская машина по обогащению.

Однако, в отличие от угля, незнание не лежит в земле. Оно живёт в головах людей. И чтобы оно там сохранялось, необходимо, чтобы эти люди не имели доступа к информации, либо не имели способности её обработать, либо были заняты борьбой за выживание настолько, что у них не остаётся времени на её поиск. Другими словами, бедность, необразованность, занятость на тяжёлых работах, отсутствие досуга — всё это не случайные недостатки системы, а её необходимые предпосылки.

Какой чудовищный вывод! Австрийская школа, которая постоянно проповедует индивидуальную ответственность, свободу выбора и неприкосновенность частной собственности, на деле строит свою теорию на фундаменте, который индивиду не подконтролен. Ибо незнание не всегда является результатом свободного выбора. Чаще всего — это результат бедности, отсутствия образования, врождённых ограничений, социального давления. А эти факторы — не «индивидуальные предпочтения». Это структурные условия, которые индивидуум не выбирал и которые не может изменить по своему желанию.

Таким образом, прибыль предпринимателя оказывается не наградой за его личную добродетель, а наживой на чужом несчастье.

Австрийская школа — безусловно, самая умная, самая элегантная, самая интеллектуально честная из всех, которые пытались оправдать неравенство. Она не врёт о «взаимной выгоде» в том смысле, в каком врут неоклассики. Она не скрывает, что прибыль возникает из асимметрии. Но она делает вид, что эта асимметрия — дело случая, везения, природной одарённости, а не структурного насилия. И это — её главный грех. Ибо, как я уже сказал в начале, дьявол кроется не в деньгах, не в прибыли, не в рынке. Дьявол кроется в тех, кто называет неизбежным то, что можно изменить, и называют благом то, от чего страдают миллионы. Австрийцы — не дьяволы. Но они — его лучшие адвокаты. И гонорар они получают, как и полагается адвокатам, от своих клиентов. Тех самых, которые благодарят их за красивые оправдания своего богатства.

Институционализм и Теория общественного выбора (Веблен, Бьюкенен)

И здесь мы подходим к школе, которая, наконец, проливает свет туда, куда другие экономисты предпочитали не заглядывать, — в тёмные закоулки власти, в зады государственных учреждений, в сырые подвалы бюрократии. Эти мыслители, в отличие от строителей воздушных замков классической школы, не верят в «невидимую руку», которая всё причешет и пригладит. Они верят в руку, вполне осязаемую, — руку, которая тянется к чужому карману, и она не невидима, а напротив, очень даже видима.

Торстейн Веблен, этот язвительный американец с душой старого европейского сатирика, ввёл в оборот понятие, за которое ему следовало бы поставить памятник при жизни — «праздный класс». О, как точно, как убийственно точно! Ибо что есть богатство в глазах этих людей, которые владеют, но не трудятся? Они не могут, как древние воины, демонстрировать силу, ибо давно отвыкли от оружия. Они не могут, как монахи, демонстрировать святость, ибо их кошельки слишком тяжелы для небес. И что же им остаётся? Им остаётся одно: завистническое потребление и демонстративная праздность.

Что сие означает? А означает сие, почтенный читатель, что эти господа тратят деньги не потому, что им нужна та или иная вещь, и не потому, что вещь доставляет им удовольствие, а потому, что могут, и именно так, как то, что нищий не может тратить, доказывает их превосходство. Шуба из редкого зверя, автомобиль, на котором можно ездить разве что по лунному ландшафту, яхта, стоящая флота небольшой державы, — всё это не имеет иной цели, кроме одной: показать ближнему: «Смотри, я могу себе это позволить, а ты — нет». И ближний, этот вечный страдалец зависти, смотрит, и его бедная душа наполняется смесью восхищения и ненависти.

Но самое отвратительное здесь даже не трата денег. Самое отвратительное — это демонстративная праздность. Богатый должен публично, демонстративно, даже вызывающе быть свободен от труда. Он не должен работать. Ни в поле, ни в конторе, ни у станка. Ибо если он работает, он уподобляется низшим. А низшие — это те, кто трудится, потому что у них нет выбора. Итак, чем более человек бесполезен в практическом смысле, тем выше его статус. Его занятие — это ничегонеделание, возведённое в ранг искусства. Его ремесло — потребление. Его забота — демонстрация того, что он не трудится.

Веблен, этот гениальный насмешник, показывает нам: паразитизм не нуждается в оправданиях. Он сам себе цель, сам себе награда, сам себе доказательство собственной правоты. И если прежде паразиты оправдывались тем, что они «управляют», «принимают решения», «несут ответственность», то теперь они не должны утруждают себя даже этим. Они просто потребляют. И потребление есть их единственная судьба.

Веблен описывает рантье. Бьюкенен и Таллок идут дальше — они берутся за государство. И здесь, о ужас, они показывают то, что любой, кто имел несчастье иметь дело с чиновником, знал и так, но боялся высказать вслух: политики и чиновники — не слуги народа, не добрые цари, не просвещённые администраторы. Они — максимизаторы собственной полезности. То есть они хотят того же, чего и все прочие люди: больше денег, больше власти, больше спокойствия, меньше ответственности. Только у них для этого есть особый инструмент — бюрократический аппарат.

И что же следует из этой простой, почти тривиальной истины? А следует то, что государство не только не исправляет асимметрию рынка — оно порождает асимметрию нового типа. Рыночный капиталист эксплуатирует рабочего через собственность. Бюрократ эксплуатирует гражданина через право издать указ. Капиталист берёт прибавочную стоимость. Чиновник берёт взятку, или, в более утончённой форме, — политическую ренту.