Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 4)

Но самым блистательным, самым чистым проявлением меркантилистской логики являются колонии. Здесь обнажается вся конструкция. Из колоний вывозят сырьё — хлопок, табак, сахар, золото, — платя за него гроши или просто забирая силой. В колонии ввозят готовые товары, произведённые в метрополии, по ценам, в три-пять раз превышающим себестоимость. Разница — чистая прибыль, чистое золото, перетекающее из кармана раба на плантации в карман судовладельца в Бристоле.

При этом колонизатор даже не считает нужным оправдываться. Он говорит: «Это естественный порядок вещей. Мы — цивилизованные, они — дикари. Мы несём им свет, они нам — золото». И тысячи томов были исписаны этой умильной философией, пока в трюмах кораблей задыхались от жажды люди, которых продали за бочку рома. Меркантилизм не придумал рабство, но он сделал его экономически рациональным. Он превратил человека в единицу учёта — наравне с мешком перца или слитком серебра.

И здесь мы подходим к тому, что меркантилизм отличает от всех последующих школ. Меркантилизм открыто, не краснея, заявляет: всеобщее процветание есть вредное и опасное заблуждение. Если все будут богаты — никто не захочет работать за гроши. Если все будут сыты — никто не поплывёт за золотом в Гвинею. Если все будут образованы — кто будет чистить выгребные ямы? Процветание всех — это утопия ленивцев и сентиментальных дураков. Реальный мир, настоящий мир — это мир, где одни командуют, а другие выбиваются из сил. И меркантилизм принимает это без ложной скромности.

Позднейшие школы спрятали эту правду за красивыми словами о «свободном рынке», «взаимной выгоде», «Парето-эффективности». Меркантилизм же смотрит на вас в упор и говорит: «Да, мы вас грабим. Да, мы держим рабочих в чёрном теле. Да, мы высасываем колонии. И именно поэтому у нас есть золото, а у вас — нет. И мы не собираемся извиняться. Нам не стыдно».

И в этом, повторюсь, есть нечто, почти вызывающее уважение. Ибо лицемерие всегда отвратительнее, чем откровенное злодейство. Лев, который разрывает антилопу, не говорит ей: «Мы заключаем взаимовыгодную сделку». Он просто разрывает. Меркантилизм — это лев. Он не скрывает когтей. И если уж говорить об «обогащении за чужой счёт» — то меркантилизм даёт нам его каноническую, абсолютно прозрачную модель. Никакой метафизики, никакой прибавочной стоимости, никаких субъективных полезностей. Просто: «Мы берём. У вас. И это хорошо».

Честный читатель, я не призываю вас уважать меркантилизм. Но я призываю вас не презирать его сильнее, чем его более поздних, более гладких, более набожных преемников. Ибо те научились улыбаться, когда грабят. А этот хотя бы не улыбался. Он скалился. И в этом — его единственное, но несомненное отличие.

Физиократы

Эта школа, на первый взгляд кажется неожиданным союзником в борьбе с меркантилистским идолопоклонством золоту. Их вождь — Франсуа Кенэ. Эти господа воспевали землю, воспевали крестьянский труд, объявляли его единственным источником «чистого продукта» — и за это их иногда хвалят наивные люди, принимающие добрые слова за добрые дела. О, какая горькая насмешка! Ибо физиократы, подобно искусному врачу, который подробно описывает болезнь, но не прописывает лекарства, создали самую изящную, самую безжалостную схему узаконенного паразитизма, какую только знала экономическая мысль до появления монетаризма.

Кенэ, этот спокойный и методичный ум, делит общество на три части. Первая и единственная производительная — это земледельческий класс. Только он, утверждает физиократ, создаёт «чистый продукт» — то есть больше, чем потребляет. Только крестьянин добавляет к миру новую ценность, которой не было раньше. Вторая часть — «бесплодный» класс: ремесленники, торговцы, всякого рода переработчики и перепродавцы. Они, по Кенэ, не создают нового богатства, а лишь преобразуют материю, меняют её форму, перекладывают с места на место. Третья часть — класс собственников: король, церковь, дворяне, все те, кто владеет землёй по праву рождения или пожалования.

Что же следует из этого деления? А следует следующее, и тут я прошу читателя задержать дыхание: всё богатство, всё, что создано крестьянским потом, — изымается у крестьянина и перераспределяется через класс собственников к бесплодному классу. Ни крестьянин, ни даже «бесплодный» ремесленник не имеют права на этот излишек. Он весь, целиком, до последней крохи уходит тем, кто просто владеет. Это называется — «рента».

Кенэ создал своё знаменитое изобретение — «Экономическую таблицу». Внешне это сухая схема движения продуктов и денег между классами. Внутренне — это торжественное богослужение в честь паразитизма. Таблица показывает, как излишек, созданный крестьянином, перетекает в карман землевладельца, а землевладелец, благосклонно улыбаясь, тратит часть этого излишка на покупку безделушек у «бесплодного» ремесленника. Ремесленник получает свой кусок — ровно настолько, чтобы не умереть с голоду и завтра снова принять заказ. Крестьянин же получает только то, что осталось после того, как собственник и ремесленник насытились. А именно — ровно столько, чтобы воспроизвести себя и починить свой плуг.

И вся эта карусель, вся эта изящная машина, работает только при одном условии: класс собственников существует и изымает излишек. Если убрать собственников — таблица рассыплется. Деньги перестанут течь к ремесленникам, ремесленники перестанут покупать хлеб, крестьяне перестанут получать плату за ремесленные изделия, и всё встанет. Таким образом, физиократы прямым текстом, без всякой иронии, постулируют: паразитизм есть структурная необходимость. Без рантье, без бездельников, которые владеют землёй и живут на ренту, экономический кругооборот невозможен.

Это, заметьте, не критика, не ирония, не сарказм. Это позитивная теория. Кенэ с видом естествоиспытателя, препарирующего лягушку, показывает нам: вот сердце, которое качает кровь; вот лёгкие, которые дышат; вот пиявка, без которой организм задохнётся. И мы должны принять пиявку как продолжение нашего тела. О, какая высота цинизма! Она доступна только тем, кто сам сидит на месте пиявки.

Из этой теории со всей очевидностью следует одно: крестьянин не может и не должен процветать. Его удел — вечное воспроизводство. Он должен родиться, вырасти, вспахать поле, собрать урожай, отдать излишек собственнику, получить ровно столько зерна, чтобы не умереть до следующего урожая, произвести детей, которые сделают то же самое, и умереть в той же хижине, где умер его отец. Всё. Иного не дано.

Любая попытка крестьянина стать богаче, любой лишний мешок зерна, оставленный им себе, нарушает кругооборот. Ибо если крестьянин накопит, он перестанет нуждаться в ремесленнике. Если перестанет нуждаться в ремесленнике, ремесленник обеднеет. Если ремесленник обеднеет, он перестанет покупать хлеб. Если он перестанет покупать хлеб, у крестьянина не будет денег купить новый плуг. И всё — цепочка рвётся. Поэтому крестьянин должен оставаться ровно настолько бедным, чтобы быть вынужденным продавать свой излишек, и ровно настолько сытым, чтобы не умереть до следующей продажи.

Эта теория, почтенный читатель, есть апофеоз структурного насилия. Здесь не нужно кнута, не нужно тюрьмы, не нужно даже угрозы. Достаточно одной только «таблицы» — и крестьянин, проникнувшись ей, сам, по доброй воле, отдаст всё, что создал, ибо ему скажут: «Так надо для кругооборота». Это как если бы овцам объяснили, что их стрижка необходима для здоровья пастуха, и овцы бы согласились, что здоровье пастуха ценнее их собственного.

Физиократы, будучи людьми своего времени, не задавались вопросом о справедливости. Для них рента — такой же естественный феномен, как дождь или ветер. Землевладелец получает ренту, потому что земля принадлежит ему. А принадлежит она ему, потому что так сложилось. А на самом деле, потому что когда-то его предок пришёл с мечом к беззащитному и сказал: «Это моё». И его предок готов был убивать, а беззащитный — нет. И с тех пор эта формула не пересматривалась. Кенэ этого не скрывает, но и не возмущается. Он просто описывает. И это описание, именно своей холодностью, своей бесстрастностью, становится страшнее любого обвинения.

Ибо если паразитизм является структурной необходимостью, то любая попытка его устранить объявляется не только глупой, но и преступной — ибо она разрушает «экономическую таблицу». Бедный, восставший против своего положения, оказывается не борцом за справедливость, а вредителем, который ломает сложный механизм всеобщего благосостояния. Как удобно! Как изящно! Кровосос написал учебник, в котором доказал, что без него кровь свернётся. И ученики, с благоговением глядя на схему, кивают головами: да, профессор, вы правы, без вас мы не можем. Кланяйтесь крестьяне, и расходитесь по полям. Ваша рента ждёт своего господина.

Таков физиократический идеал. И если меркантилизм был пиратом с абордажной саблей, то физиократия — это ростовщик в судейской мантии. Оба грабят. Но один делает это под звуки барабанов, а другой — под шелест страниц «экономического трактата».

Австрийская школа

Эта школа несомненно, является самой изощрённой, самой интеллектуально утончённой и оттого самой опасной из всех. Я говорю о Мизесе, о Хайеке, о тех, кто с неподражаемой страстью и блеском защищает идею, что рынок есть процесс, делающий всех богаче. О, как сладостно звучит эта музыка для ушей тех, кто хочет верить в справедливость существующего порядка! Никакой эксплуатации, никакого насилия, никакого прибавочного труда — только взаимовыгодный обмен, только свободные люди, только торжество разума. Но печаль тем, кто заглянет под изящную обёртку! Ибо там, в основании этой стройной теории, сидит всё та же старая, заскорузлая, неистребимая асимметрия, только теперь она спрятана не в собственности, не в капитале, а в самом драгоценном, что есть у человека: в его незнании.