Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 3)

Кейнсианство

Кейнс, казалось бы, ближе всех подошел к идее всеобщего благополучия без эксплуатации, предлагая государству стимулировать спрос и обеспечивать полную занятость. Но и здесь есть нюанс.

Кейнс, по крайней мере, был достаточно умён, чтобы увидеть крах рыночной гармонии. Но какого его решение? Он предложил управлять безработицей, стимулировать спрос через долги, войны и строительство пирамид. Иными словами, он узаконил идею, что часть людей всегда будет служить топливом для костра экономического роста. Его полная занятость — это не свобода от труда, а лишь более аккуратная организованность того же порабощения. Рабочий по-прежнему создаёт прибыль для хозяина, только теперь с государственной гарантией, что его убьют не сегодня.

О, как охотно хватаются за кейнсианство все те, кто не хочет быть ни марксистом, ни либералом! Казалось бы, вот он, мост к всеобщему благополучию без эксплуатации: государство входит в игру, стимулирует спрос, обеспечивает полную занятость, и — о чудо! — колесо перестаёт давить тех, кто под ним. Но увы, почтенный читатель, даже здесь, даже у этого умнейшего из экономистов, кроется тот же самый изъян — только лучше замаскированный, только более пристойно одетый. Кейнс не отменил рабство; он лишь пересадил раба из хлева в тёплую конюшню и выдал ему чистую подстилку. Но цепь осталась.

Кейнсианство, в отличие от утопий, не обещает человеку свободы от труда. Никогда. Обещает оно нечто гораздо более скромное — а именно, что труд всегда найдётся. Что не будет массовой безработицы. Но для чего это делается? Для того, чтобы поддерживать «эффективный спрос» — чтобы кто-то покупал то, что производят заводы. Полная занятость нужна не ради блага рабочего, не ради его досуга, не ради того, чтобы он наконец вздохнул свободно. Полная занятость нужна ради того, чтобы капиталист не разорился.

Кейнс решил «парадокс бережливости» — ту досадную загадку, что если все начинают экономить, то все беднеют. Решил он её простым способом: государство должно тратить, тратить и тратить. Печатать деньги, рыть канавы, строить пирамиды, посылать корабли к чёрту на кулички — лишь бы деньги потекли в карманы рабочих и вернулись обратно в кассы фабрикантов. Человек при этом остаётся привязанным к своей необходимости трудиться, как вол к плугу. Только теперь у него есть гарантия, что от плуга его не отвяжут. О, какое освобождение!

Кейнс, с присущей ему честностью, не стеснялся приводить примеры. Он прямо писал: если вы закопаете в землю бутылки с деньгами, а безработным дадите лопаты, чтобы они их откапывали — вы увеличите национальный доход. Потому что люди получат зарплату, пойдут в пивную, и булочник продаст больше хлеба, а булочник купит новую печь, и так далее. Логика безупречна. И совершенно безумна.

Ибо что это значит? Это значит, что человек может быть порабощён абсурдным трудом — трудом, который не создаёт никакой ценности, не приближает его к процветанию, не облегчает его участи, а лишь заполняет время между завтраком и ужином. Он копает яму, чтобы другой закопал её обратно. Он строит дорогу, по которой никто не поедет. И всё это — ради одной только цели: чтобы он получил зарплату и потратил её, тем самым создав прибыль хозяину.

В современных реалиях мы видим это во всей красе. «Экономика пузырей» — когда капитал надувает спрос на виртуальные блага, на токсичные активы, на финансовые пирамиды. Сфера услуг сомнительной ценности — когда целые армии людей заняты тем, что перекладывают бумажки с места на место, убеждают купить ненужное, судятся за выдуманные обиды, следят за тем, как другие работают. Военно-промышленный комплекс — когда лучшие умы человечества конструируют способы убивать друг друга эффективнее, и это считается вкладом в ВВП. Везде одна и та же формула: трудись, чтобы трудиться дальше. Ибо потребитель, который перестанет потреблять, — это враг. А потребитель, который начнёт жить на ренту, — это угроза. Поэтому держите их на коротком поводке, Кейнс.

Кейнсианство не меняет фундаментального отношения. Оно его чуть-чуть смягчает, как подушка смягчает удар кувалдой. Капиталист по-прежнему присваивает прибыль. Рабочий по-прежнему получает зарплату. И — внимание, это важно — относительное неравенство может не только сохраняться, но и расти.

Да, Кейнс сгладил циклические кризисы. Да, Великая депрессия в таком виде больше не повторяется. Но доли национального дохода, идущие труду и капиталу, не выровнялись. А в некоторых странах разрыв между богатыми и бедными только увеличился — при самом активном кейнсианском управлении.

Почему? Потому что государство в модели Кейнса — это не спаситель рабочих. Это спаситель капитализма от самого себя. Оно приходит, когда капитализм задыхается в собственном жиру, и делает ему искусственное дыхание. Оно раздаёт пособия, чтобы не вспыхнул бунт. Оно строит дороги, чтобы фабрики не встали. Оно не отменяет прибыль. Оно лишь откладывает её изъятие на потом.

Итак, образ Кейнса в этой мрачной галерее экономических портретов — это образ умного управляющего на плантации рабов. Он не отменяет рабство. Он лишь даёт рабам больше риса, более прочные хижины, иногда выходной в честь дня рождения хозяина. И рабы, одурманенные этим улучшением, начинают верить, что они свободны. Что они — совладельцы плантации. Что их труд имеет смысл. А когда кто-то из них поднимает голову и спрашивает: «А можно ли нам вообще не работать?» — управляющий мягко, но твёрдо отвечает: «Нет, мой друг, это разрушило бы экономику. Иди копай яму. Или, если хочешь, иди на войну. Только не останавливайся».

Ибо главный закон Кейнсианства, который оно разделяет со всеми остальными школами, звучит так: человек должен трудиться всегда. Не для того, чтобы жить достойно, а для того, чтобы система не рухнула. И это — его приговор. Ибо если система не может существовать без его труда, а он не может существовать без её подачек — то кто здесь раб, а кто господин? Ответ очевиден. Просто мы привыкли не смотреть в эту сторону. Кейнс смотрел. И пока все смотрели в другую сторону, он сделать клетку более удобной, но не открыл дверцу. За что ему, безусловно, честь и хвала от всех тюремщиков мира.

Меркантелизм

И прежде чем мы двинемся дальше по этой галерее утончённых способов грабежа, мы обязаны остановиться у самого истока, у той первой школы экономической мысли, которая, по крайней мере, не лицемерила. О, если бы все последующие теории обладали его звериной честностью! Они были бы менее изощрённы, зато более чисты в своей подлости. Меркантилизм — это экономическая мысль ещё без очков и без Евангелия. Это мысль пирата, который сел за стол переговоров, но не выпустил абордажной сабли.

Меркантилизм даже не пытается скрывать, что экономика есть игра с нулевой суммой. Богатство страны измеряется не благами граждан, не свободным временем, не искусством или счастьем — а одной-единственной, осязаемой, холодной субстанцией: золотом и серебром. Вся логика мира подчинена этой металлической аксиоме: золота в мире столько-то, и если его больше у меня, то меньше у тебя. Торговля между государствами есть не что иное, как война, перенесённая из открытого моря в гавани и таможни. Прибыль одного — это убыток другого. Выигрыш одного — это проигрыш соседа. Никакого «взаимовыгодного обмена»; есть только временное перемирие, которое каждый из противников использует, чтобы перезарядить пушки.

Это, заметьте, не позднейшее изобретение марксистской критики. Это — самосознание самого меркантилизма. Они гордились этим. Они писали трактаты, доказывая, что благосостояние Англии возможно только за счёт нищеты Голландии, и что всякий флот, вышедший в море, должен либо привезти золото, либо сгореть. И в этом, как ни странно, есть нечто почти величественное — прямота, с которой эти купцы и министры признавали, что их богатство есть прямое следствие чужого разорения.

Но меркантилизм идёт еще дальше. Он не ограничивается грабежом соседей. Он обращает свой взор внутрь, на собственное население, и там творит ту же самую логику. Зарплаты рабочих должны быть низкими, очень низкими, почти нищенскими. Потому что дешёвый рабочий — это дешёвый экспорт. Чем меньше получает ткач, тем дешевле можно продать сукно в Лиссабоне или Гамбурге. И тем больше золота приплывёт обратно.

Это осознанная политика. Суровые законы о бродяжничестве, запреты на повышение оплаты, наказания за «тунеядство», принудительная работа для бедных — всё это не жестокость ради жестокости, а экономическая необходимость, понятая меркантилистским умом. Бедный должен оставаться бедным, ибо только так он становится полезным орудием в руках государства, собирающего золото. Если бы рабочие зажили хорошо — они бы стали меньше работать, больше тратить на себя, и экспорт потерял бы конкурентоспособность. Нищета населения есть не побочный эффект, а прямое условие богатства казны.

И какой же циничный, какой превосходный круговорот! Государство держит свой народ впроголодь, заставляет его горбатиться на фабриках с рассвета до заката, выпускает продукцию по бросовым ценам, вывозит её в колонии, выменивает на золото — и это золото становится мерилом национального могущества. Народ же, который это золото добыл своим потом, не видит ни гроша из него. Он видит только, что завтра опять нужно вставать к станку, потому что если он не встанет — его посадят в работный дом, где условия ещё хуже.