Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 2)

Таким образом, перед нами изящная, но чудовищная конструкция: обогащение одной группы за счёт двух других. Землевладелец тучнеет, как жирный паук, в то время как предприниматель вынужден закручивать гайки, а рабочий — затягивать пояс. Причём землевладелец не приносит ни малейшей пользы: он не управляет производством, он не изобретает механизмов, он не рискует деньгами. Он просто есть. Его заслуга — лишь в том, что его дедушка вовремя отнял этот участок у соседа или получил его в дар от короля за убийство язычников.

И что самое чудовищное — эта доля закреплена в «научной» теории. Рикардо не говорит: «давайте её отменим». Он говорит: «она существует, и мы её учитываем в анализе». Он встраивает кровососа в таблицу учёта, как будто это такой же фактор производства, как солнце или дождь. Никакого возмущения, никакого проклятия — лишь холодное признание: «да, интересы землевладельцев противоположны интересам общества, но мы не можем ничего поделать, такова жизнь».

Как же это напоминает средневековую схоластику, которая доказывала, что блохи на теле грешника — это божественное наказание, и их не следует выводить! Аналогия прямая: землевладелец — это блоха. Он сосёт, он раздувается, он передаёт своё право на сосание по наследству. И экономическая теория, вместо того чтобы предложить средства для уничтожения этой блохи, лишь уточняет, с какой силой и в каком месте нужно учитывать этот укус.

Я позволю себе воскликнуть: всякий, кто владеет ресурсом, не трудясь, и живёт на ренту, есть не член общества, а его опухоль. И любая теория, которая принимает такое положение как «базовую структуру анализа», сама есть орудие этой опухоли. Рикардо по крайней мере был честен — он не назвал добром то, что есть зло. Но этого так мало! Честности недостаточно. Нужно ещё и мужество, чтобы сказать: такой порядок не может быть вечным, ибо он есть прямое отрицание всякой справедливости.

В мире, где один человек сидит на мешке с зерном, а два других сражаются за зерна, выпавшие из этого мешка, — в таком мире эти двое рано или поздно возьмутся за вилы. И тогда теория опозорится. Как, впрочем, позорится она всегда.

Модная ныне неоклассика — этот триумф математического идиотизма.

Там, где Смит ещё имел неловкость говорить о классах, его позднейшие эпигоны просто вынесли проблему за скобки. Они изобрели «изначальную наделённость ресурсами» — словно эта наделённость упала с неба, а не добыта огнём и мечом, обманом и насилием. Два человека приходят на рынок: один владеет заводом, другой — только своими руками. Теория объявляет их равными, поскольку оба «максимизируют полезность». Какой гениальный трюк! Бедный, продающий свой труд за гроши, делает это «добровольно». И эту сделку, где одна сторона диктует условия другой под угрозой расправы или даже смерти, они именуют «Парето-оптимумом»! Истинно, не знать стыда — вот первая добродетель экономического профессора.

Здесь мы имеем дело с одним из самых сложных и коварных случаев — теорией, которая с невинным лицом младенца постулирует всеобщую гармонию, достигаемую через взаимовыгодный обмен. О, какая сладкая песнь! Какая утешительная сказка для тех, кто сидит на шее у других, и какая надежная смирительная рубашка для тех, кто под ними! Ибо сия теория, подобно искусному фокуснику, прячет всё своё мошенничество в исходных предпосылках — туда, куда доверчивый зритель не заглядывает.

Теория начинает свой отсчёт не с рождения мира, не с дележа добычи в ледниковом периоде, а с того мгновения, когда всё уже поделено. Она торжественно объявляет своей аксиомой «изначальную наделённость ресурсами» — и ни на миг не задаётся постыдным вопросом: откуда эта наделённость взялась? Один приходит на рынок с полным кошельком, фабрикой, станками и правом отдавать приказы. Другой приходит с пустыми руками, с больной спиной и способностью молча терпеть. Первый владеет капиталом, второй — только своей усталостью. И теория, эта почтенная дама в очках, важно заявляет: их обмен будет «взаимовыгодным» и «оптимальным по Парето».

Какой гениальный трюк! Представьте себе двоих в камере пыток. У одного есть кнут, у другого — только кожа на спине. Первый говорит: «Дай поработай на меня двадцать лет, и я дам тебе хлеба ровно столько, чтобы ты не умер». Второй соглашается, потому что иначе — пытка и смерть. И экономист, захлопнув дверь, записывает в журнал: «Сделка заключена добровольно, обе стороны получили выгоду, налицо Парето-оптимум». Истинно, если бы Пьеро делла Франческа писал «Бичевание Христа», он бы изобразил палача и жертву держащимися за руки в знак согласия.

Но откуда же взялся этот «стартовый endowment»? Теория молчит. Потому что если бы она заговорила, ей пришлось бы сообщить об огораживаниях, когда крестьян сгоняли с земли; о колониализме, когда миллионы убивали на плантациях; о работорговле, когда человека измеряли в фунтах; о бесчисленных войнах, где победитель просто забирал всё. Всё это — предыстория «исходного неравенства». Но экономистам до неё нет дела. Они как гости, пришедшие на пир к людоеду: они видят накрытые столы и не спрашивают, откуда мясо.

Теория человеческого капитала.

Когда убожество исходных предпосылок становится слишком очевидным, на сцену вызывается новый актёр — так называемый «человеческий капитал». Эта теория говорит с улыбкой: «Каждый может инвестировать в себя — учиться, тренироваться, развиваться — и процветать!» Сладкая отрава для ушей голодного! Бедный, читая это, думает: ах, вот оно что — я просто недостаточно инвестировал! Мне надо было вместо того, чтобы с двенадцати лет гнуть спину на фабрике, ходить в Оксфорд! Как же я не догадался!

Ибо теория человеческого капитала делает нечто поистине дьявольское: она объясняет бедность как «недостаток инвестиций». А структурный фактор — отсутствие капитала для инвестиций, переданное по наследству от голодных родителей, не имевших даже на угол для учёбы — эта теория просто выносит за скобки. Он исчезает, как исчезает улика, которую подлый следователь прячет в стол. Остаётся лишь один виноватый: сам бедный человек. Он сам оказался слишком ленив, чтобы учиться. Он сам променял образование на работу вместо учебы. Он сам отвечает за то, что «обогащение за его счёт» состоялось.

Какая изумительная подлость! Вор из подворотни ограбил прохожего, а затем объявил, что прохожий сам виноват — надо было быстрее убегать. Хозяин плантации купил раба, а затем упрекает его в том, что тот не выучил греческий. Человеческий капитал — это идеальное оправдание. Ты беден, потому что ты глуп. Ты глуп, потому что не учился. Ты не учился, потому что тебе пришлось работать. А работать ты пошёл потому, что твои родители бедны — обвиняй их. Круг замкнулся. Логика торжествует. Капиталист умывает руки.

Рынок труда и безработица.

Но самый отвратительный, самый циничный перл этой теории — это модель NAIRU (Non-Accelerating Inflation Rate of Unemployment), или, по-простому, «естественный уровень безработицы». Сия модель прямо и без стеснения утверждает: для того чтобы цены не росли слишком быстро, необходим определённый, и не маленький, процент людей, которые не могут найти работу. Никакой опечатки, почтенный читатель: для стабильности экономики необходимо, чтобы часть людей голодала и отчаялась.

То есть богатство владельцев активов, их защита от инфляции — эта священная корова монетаризма — достигается ценой того, что некоторое количество мужчин и женщин навсегда остаются за бортом. Они — резервная армия труда, как называл её Маркс, но Маркс хотя бы возмущался. А здесь — они теоретически обоснованная необходимость. Их нищета не случайность, не брак системы, не временная трудность. Это стабилизатор. Это клапан, через который стравливается давление. Это живая плоть, положенная на алтарь финансовой стабильности.

Представьте себе, что какой-нибудь инженер объявил бы, что для устойчивости моста необходимо, чтобы под ним всегда стояли пять челове. Его бы засмеяли. Но когда экономист говорит: «для низкой инфляции нужно, чтобы 5% населения не имели работы и не могли прокормить детей» — ему дают Нобелевскую премию. Таков уровень морали этой науки.

Итак, подведём итог. В этой теории, как в искусно запертом сундуке, скрываются три слоя лжи. Первый слой: исходное неравенство принимается как данность, его происхождение замалчивается. Второй слой: бедность объявляется личной ошибкой, а не структурным положением. Третий слой: безработица возводится в ранг необходимого стабилизатора. Всё вместе образует идеальную идеологию для тех, кто обогащается за чужой счёт, — им не нужно ни насилие, ни даже обман. Им достаточно просто назвать вещи «правильными» именами, и система сама начнёт воспроизводить себя, как вечный двигатель обмана. Сама, без кнута — только под звуки лекций в Гарварде и отчётов МВФ.

Честному человеку остаётся лишь одно: отвернуться от этой сладкозвучной лжи и признать, что гармония через обмен возможна только тогда, когда никто не приходит на рынок с пустыми руками по необходимости. А до тех пор — это война. Тихая, легитимная, одетая в костюм-тройку и с портфелем, но война. И победитель забирает всё. Как и всегда в истории.