Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том II. Современная экономика (страница 1)
Сергей Дегтярев
Экономический субъект. Том II. Современная экономика
Введение
Все экономические теории, сколько их ни было создано за последние столетия тщеславными профессорами и самодовольными негоциантами, суть лишь более или менее изощрённые оправдания одного и того же позорного факта:
Марксизм.
Сия теория, при всей своей внешней суровости и критическом пафосе, подобна врачу, который подробно описывает течение болезни, но не выписывает лекарства. Маркс, этот еврейский пророк индустриальной эпохи, совершенно справедливо вскрыл механизм, которым капиталист присваивает прибавочную стоимость рабочего. Но что же он нам оставил? Начертил карту рабства — и тем самым закрепил его в сознании как «научную категорию». Его пролетарий всегда остаётся пролетарием, его капиталист — капиталистом. Даже в грядущем коммунизме, где эксплуатация якобы исчезнет, человек не обретает права на личное процветание, а лишь на убогое «по потребностям», как заключённый в благопристойной тюрьме. Словом, Маркс дал нам не теорию освобождения, а превосходный учебник по эксплуатации, написанный рукой обиженного книжника.
Классическая политэкономия во главе с Адамом Смитом.
Сей шотландский моралист с умилением взирал на «невидимую руку» рынка, которая, как ему казалось, творит общее благо из корысти каждого. Какая трогательная, но совершенная наивность! Смит не желал замечать, что его драгоценный рынок с самого начала предполагает неравенство: один приходит на торжище с амбаром зерна, а другой — лишь с собственным голодным брюхом. Их обмен, разумеется, «взаимовыгоден»: один получает прибыль, другой — возможность не умереть сегодня. О каком «процветании» может идти речь, если сама теория отводит рабочему лишь жалкий прожиточный минимум, необходимый для воспроизводства его же порабощенного с рождения потомства?
Возьмём, к примеру, классическую школу в лице Рикардо и отчасти самого Смита. Эти почтенные господа, восседающие ныне на пьедесталах в университетских коридорах, с удивительной беззаботностью делят человечество на три неизменные касты: землевладельцы, капиталисты и рабочие. Первые получают ренту, вторые — прибыль, третьи — жалкое прозябание под именем «заработная плата». И что же? Они не только не видят в этом разделении ничего предосудительного — они настаивают на нём как на необходимой предпосылке всякого анализа.
Задумайтесь на миг: ведь это деление не выведено из природы человека, не обнаружено в метафизических аксиомах. Оно есть не более чем снимок конкретного исторического состояния — и состояния, прямо скажем, отвратительного. Один владеет землёй потому, что его предки ограбили соседа и сожгли его жилище. Другой владеет капиталом потому, что раньше других догадался запереть источник воды и брать плату. Третий же, ничего не имеющий, вынужден продавать свои руки, спину и время — ибо иначе он просто сдохнет под забором. Но для Смита и Рикардо сия мерзость есть «основание анализа»!
Истинно, если бы какой-нибудь палач вздумал писать учебник анатомии, он тоже, вероятно, объявил бы дыбу естественным продолжениями человеческого тела.
Что значит «основание анализа»? Это значит: мы не спрашиваем, землевладелец владеет, а не работает. Мы не спрашиваем, почему капиталист имеет право на прибыль, тогда как рабочий, создавший своим трудом весь продукт, получает лишь долю. Мы просто узакониваем сложившееся насилие, даём ему красивое имя — «классовая структура» — и тем самым возводим его в ранг закона природы. О, какая удобная позиция для тех, кто сидит на шее других!
Рабочий, по этой логике, всегда будет рабочим, потому что таков порядок вещей. Его потогонная работа, его согнутая спина, его дырявая крыша — всё это лишь «факторы производства», такие же как уголь и железная руда. И если ему станет чуть лучше — например, он сможет есть мясо два раза в неделю, — то это не признак приближающейся свободы, а лишь повод для экономиста утешиться: «видите, система работает, досталось же».
Но нет, почтеннейший читатель, — система не работает. Она употребляет силы большинства, чтобы откормить меньшинство. И называть это «естественным» — значит либо быть обманутым, либо быть обманщиком.
И здесь мы натыкаемся на поистине зловещий перл тогдашней экономической мысли, на то, что с циничной откровенностью было названо «железным законом заработной платы». Сие изобретение приписывают Лассалю и, в известной переработке, самому Рикардо — и оно заслуживает не столько опровержения, сколько скорбного признания своей, увы, фактической правоты в рамках этой проклятой системы.
Суть закона проста до омерзения: заработная плата всегда и неизбежно стремится к физическому прожиточному минимуму. Не к достойному содержанию, не к возможности отложить на старость, не к свободе от ежедневного страха, — а к тому ровно количеству корма, которое необходимо, чтобы рабочий не умер до окончания смены и мог произвести на свет такое же голодное потомство.
Как же работает эта чудовищная пружина? А вот как, и тут я прошу читателя задержать взгляд. Если рабочим по какой-то случайности — например, из-за войны, эпидемии или внезапного приступа совести у хозяина — становится чуть лучше, если их жалкие гроши возрастают на несколько монет, то эти несчастные, повинуясь слепой воле к жизни, начинают плодиться. Ибо что ещё делать животному, которое вдруг ощутило себя в относительной безопасности? Рождается больше детей, больше ртов, больше рук, ищущих труда. А капиталист лишь потирает свои загребущие руки: предложение труда растёт, цена труда, как всякого товара, падает. Зарплата съезжает обратно к своему «естественному» уровню.
Таким образом, процветание рабочих как класса систематически невозможно. Это не случайность, не временная неудача, не ошибка управления. Это закон, выкованный из железа самой структуры! Любая попытка рабочих вырваться из своей клетки лишь сильнее затягивает петлю. Чуть лучшее питание, чуть более тёплый угол, чуть меньше побоев — и вот вам уже новое поколение рабов, готовое толкать телегу дальше.
Что же тогда называют «благополучием» в газетах и парламентских речах? Временная аберрация. Статистический сбой. Моргание свечи перед тем, как она погаснет навсегда. Война, чума или кризис — и всё встаёт на свои места: заводы закрыты, дети плачут, а хозяин по-прежнему сидит в своём поместье и рассуждает о «невидимой руке рынка».
И заметьте, почтенный читатель, одну поистине дьявольскую деталь: этот закон не требует злого умысла. Капиталисту не нужно заставлять рабочих голодать — достаточно просто ничего не менять. Достаточно платить ту самую рыночную цену, которую якобы диктует спрос и предложение. Достаточно пожать плечами и сказать: «Так сложилось».
Я не знаю, можно ли выдумать более изощрённую, более всепроникающую форму порабощения. Римский раб по крайней мере знал, что он раб, и иногда брался за меч. Наш же современный работник живёт в сладкой иллюзии, что он «свободный участник рынка труда. И когда его зарплату срезают под видом «оптимизации», он должен искать виноватого в себе, а не в системе. О, какая гениальная конструкция! Поистине, дьявол работал главным экономистом, когда утверждал этот порядок.
И если вы спросите меня, каково единственное рациональное отношение к сему закону, я отвечу: глубокое, неисцелимое отвращение и понимание, что в рамках этой системы рабочий обречён. Ибо всякая попытка вырваться лишь подтверждает правило, всякая надежда — лишь отсрочка неизбежного. Железный закон не знает жалости — он знает только — кандалы или голод.
И здесь мы подходим к другому отвратительному виду обогащения — к тому, которое даже классическая школа, при всей своей трусливой угодливости перед власть имущими, была вынуждена назвать своим именем — рантье, о том существе, которое богатеет, просто
Давид Рикардо, этот трезвый и суровый ум, не удержался от того, чтобы засвидетельствовать истину. Он прямо написал, что интересы землевладельцев всегда и безусловно противоположны интересам общества. Враждебны. Антагонистичны. Это вам не безобидная конкуренция фермеров на рынке — это хищник, присосавшийся к телу экономики и высасывающий из него соки.
Как же устроен этот позорный промысел? Землевладелец не пашет, не сеет, не куёт. Он вообще ничего не делает, кроме одного — он владеет кусок земли. А поскольку земли не становится больше, а людей, желающих на ней работать, становится всё больше (ибо таков железный закон размножения голодных), то цена за доступ к этой земле — рента — неуклонно растёт. Кто же платит за этот рост? Платит предприниматель, арендующий землю для фабрики или фермы: его прибыль сжимается, как шагреневая кожа, ибо каждый лишний шиллинг ренты отнимает у него кусок хлеба и для себя, и для нанятых рабочих. Если же владетель капиталист, то платит только рабочий: ибо капиталист, чья прибыль урезана, непременно вычтет недостающее из жалованья тех, кто крутит ручки на станках.