Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том I. Прикладная философия (страница 9)

Это требует способности, которой животное не обладает. А именно: способности к отсроченному удовлетворению. Способности терпеть нужду — терпеть голод, когда можно было бы съесть, терпеть холод, когда можно было бы согреться, терпеть жажду, когда можно было бы напиться. Способности думать о будущем — о том самом будущем, которого нет для животного и которое есть для человека. И которое убьет человека, если он о нем не подумает.

Животные этого не умеют. Да, есть несколько видов — белки, пчелы, муравьи, — которые делают запасы. Но они делают это инстинктивно, как повинуются программе, вшитой в их нервную систему тысячелетиями эволюции. Они не осознают риск. Они не говорят себе: «а вдруг зимой не будет еды?» Они просто тащат орехи, потому что так заведено. Это не культура. Это биология, принявшая хитрую форму.

Человек умеет. Потому что человек осознал риск. Потому что он увидел — своими глазами, на крови своих сородичей, — что завтра можно не найти. И потому он создал культурное ограничение. Не инстинкт, не рефлекс, не генетическую программу, а именно ограничение — то есть нечто, что можно нарушить, но невыгодно, ибо нарушение ведет к гибели.

О том, что будет, если нарушить ограничение. Или о том, почему поиск есть лотерея, а лотерею можно проиграть.

Теперь — о последствиях. Ибо всякое ограничение имеет смысл только в свете того, что случается при его нарушении.

Нарушить культурное ограничение — значит начать искать в момент употребления. Значит открыть холодильник и не найти еды. Значит схватиться за голову от боли и обнаружить пустую аптечку. Значит проснуться в мороз и увидеть пустую поленницу. Значит попасть в кризис и понять, что подушка безопасности — это не подушка, а пустота.

Это — не грех. Я настаиваю на этом, ибо моралисты любят превращать всякую ошибку в грех, чтобы иметь власть над совестью. Это не преступление. Ибо преступление есть нарушение закона, а закон писан людьми, а здесь мы имеем дело с законом, писанным жизнью.

Это — опасность. Чистая, неприкрытая, смертельная опасность.

Потому что если вы ищете — вы не гарантированы, что найдете. А если не найдете — вы погибнете. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, может быть, через месяц мучительного полуголода, но погибнете. Ибо организм, лишенный того, что ему нужно, не бесконечен.

Культурное ограничение — это страховка. Не в том мелком, бытовом смысле, какой придают этому слову страховые агенты, а в самом прямом, самом грубом, самом древнем смысле: это способ сделать удовлетворение потребности гарантированным.

Гарантия — вот что дает культурное ограничение. Именно за эту гарантию, за это обещание «ты не умрешь от нехватки» человек платит свою цену: терпит нужду сейчас, тратит время на создание запаса, ограничивает свои сегодняшние желания.

А поиск гарантии не дает. Поиск — это лотерея. А лотерею можно выиграть. А можно проиграть. И ставка в этой лотерее — ваша жизнь.

Вот почему культурное ограничение — не прихоть, не традиция, не предрассудок, который можно отбросить во имя прогресса и свободы. Это структурная необходимость. Это условие выживания в мире, где завтра может не быть того, что есть сегодня. И тот, кто этого не понял, — либо животное, либо очень молод, либо очень глуп. Или, что чаще всего, воспитан экономистами.

Культурное условие и культурная потребность: делать запасы

Или как вопрос «что я сделал?» порождает экономику

Мы уже знаем: культурное ограничение гласит — сурово, неумолимо, как наскальная надпись, выбитая кровью и углем, — «при употреблении не должно искать».

Хорошо. Превосходно. Но как, спрашивается, человек приходит к тому, чтобы это ограничение соблюдать? Не через страх — ибо страх парализует, а не созидает. Не через приказ — ибо приказ, пришедший извне, всегда можно нарушить, если никто не видит. Не через инстинкт — ибо инстинкт есть удел животных, а здесь мы имеем дело с тем, что животное недоступно.

А через вопрос.

Самый человеческий вопрос из всех. Тот самый, который отделяет мысль от судороги, культуру от природы.

О вопросе, который меняет всё. Или о том, как животное забывает, а человек вспоминает.

Представьте себе ситуацию. Ту самую, в которой оказывался каждый из нас — и не замечал этого, ибо привычка, эта великая убийца удивления, застилает глаза.

Вы голодны. Вы взяли еду. Вы съели. Вы сыты.

И в какой-то момент — может быть, сразу, облизывая пальцы; может быть, чуть позже, откинувшись на спину и глядя в небо; может быть, ночью, когда сон не идет, а мысли ворочаются, как камни, — вы задаете себе вопрос.

Вот он. Вопрос, которого нет у животного. Вопрос, который не снился ни одной белке и ни одному волку. Вопрос, который есть только у человека — и который сделал человека человеком.

«Что я сделал?»

Не «что я съел?» — это знает и корова. Не «где я нашел?» — это помнит и собака. А именно: «Что я сделал такое, что желание употребить было удовлетворено без поиска?»

Странный вопрос, не правда ли? Непрактичный. Отвлеченный. Почти философский. Какой толк в нем, когда живот полон, а завтрашний день еще не наступил?

Животное его не задаст. Животное просто съело и забыло. У него нет рефлекЭти — той проклятой, но спасительной способности оборачиваться назад и спрашивать себя: «как это вышло?» Животное живет в вечном сейчас. Нашел — съел. Съел — забыл. Забыл — ищет снова.

Человек — задает. Потому что человек хочет понять. Ему, этому беспокойному, недовольному своей участью существу, недостаточно простого насыщения. Ему нужно знать, почему это сработало. Чтобы повторить. Чтобы гарантировать. Чтобы завтра, когда голод придет снова, не бросаться в поиск с закрытыми глазами, а спокойно, как господин, взять то, что уже есть.

И вот тут — внимание, ибо здесь происходит главное — приходит ответ.

Удовлетворенность без поиска возникла не по мановению волшебной палочки. Не потому, что боги сжалились. Не потому, что повезло. А потому, что — и это звучит странно, но вдумайтесь — обнаружилось что-то недоупотребленное.

Что это значит? Растолкую, ибо понятие это — «недоупотребленное» — есть ключ к дверям, которые экономисты даже не заметили.

Это значит, что в какой-то прошлый раз — может быть, вчера, может быть, неделю назад, может быть, в прошлом месяце, — вы нашли больше, чем смогли употребить. Больше, чем требовалось для утоления вашей тогдашней нужды. Что-то осталось. Излишек. Остаток. То, что не вошло в вас, не сгорело в топке вашего тела, не превратилось в тепло и движение.

И теперь, когда вы голодны, вы не ищете — вы берете это оставшееся. Это недоупотребленное.

Вы не заметили этого в тот момент. Вы не ставили себе целью. Вы просто нашли добычу побольше, чем могли съесть. Употребили часть — ту, что требовалась для насыщения. А остальное — бросили, забыли, оставили лежать.

Но остальное не исчезло. Оно не растворилось в воздухе, не превратилось в прах, не утекло в землю. Оно ждало. Лежало там, где вы его оставили. Терпеливо. Безропотно.

И теперь, в час нужды, когда поиск сулит смерть, а гарантий нет, — оно спасло вас. От поиска. От риска. От лотереи. От той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб».

Из этого открытия — из этого «ага!», из этого внезапного озарения, что удовлетворенность без поиска приходит от недоупотребленного, — рождается ответ.

Не рекомендация. Не совет. Не мудрое пожелание, которым можно пренебречь без особого ущерба. А ответ — в том самом, жестком, почти математическом смысле: если А, то Б.

Вот он. Сформулирую его так, как он отчеканилось в сознании первых людей, еще не умевших писать, но уже умевших выживать.

Если удовлетворенность без поиска возникает из-за того, что в прошлый раз я употребил не всё найденное, — значит, мне нужно использовать в употребление сразу только часть найденного.

Оставить. Не доедать. Не дотрачивать. Не дожигать. Остановиться на полпути. Сказать себе: «хватит. Остальное — на потом».

Это и есть культурное условие. То самое, без которого все остальное — пустой звук.

Признаюсь: это правило звучит странно для современного уха. Более того — оно звучит оскорбительно для современного образа жизни. Ибо современный человек, этот дитя рекламы и кредитных карт, привык к иному.

Он привык: нашел — съел. Добыл — истратил. Получил зарплату — в тот же день заказал пиццу, купил новую вещь, оплатил подписку на сервис, который не использует.

Он привык: заработал — потратил. Ибо кругом твердят, что экономика растет только тогда, когда люди тратят. Что сбережения — это зло. Что деньги должны работать, а не лежать под матрасом.

Он привык: получил — использовал. Новый телефон — сразу включил, старый — выбросил. Новое платье — сразу надела, старое — отдала. Никаких «оставлю на потом», ибо «потом» будет новое, лучшее, более совершенное.

А здесь — наоборот. Прямо противоположное. Полная инверсия всех современных ценностей.

Добыл мамонта — съешь половину, остальное сохрани. Получил зарплату — отложи десятую часть, даже если очень хочется потратить.

Заработал — не трать всё. Ибо тот, кто тратит всё, превращает себя в дикаря, живущего одним днем. А дикарь, напомню, не имеет завтра.

Почему? Зачем эта мука самоограничения?

Потому что — слушайте внимательно, ибо здесь корень всего — эта «недоупотребленная часть», этот остаток, этот излишек, который вы не пожрали, не пропили, не прожгли, есть будущая гарантия.