Сергей Дегтярев – Экономический субъект. Том I. Прикладная философия (страница 8)

Запомните это культурное ограничение. Ибо вся дальнейшая экономика — от первой кости, отложенной про запас, до последнего биткоина, зашифрованного в блокчейне, — есть не что иное, как история того, как человечество училось соблюдать этот запрет. Или, напротив, училось его нарушать. И платило за нарушение. Своей жизнью. Или жизнью своих детей.

Пример первый. О еде из холодильника. Или о том, как вчерашний поиск спасает сегодняшнее употребление.

Начнем с самого простого примера. Близкого. Бытового. До такой степени обыденного, что именно эта обыденность и мешает нам увидеть его глубинную структуру.

Вы приходите домой голодным. Открываете холодильник. Там есть еда. Вы ее разогреваете. Едите.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Вчера. Или позавчера. Или в субботу, когда ходили в магазин с тележкой и списком. Или еще раньше, когда готовили — варили, жарили, пекли, превращая сырые продукты в то, что можно съесть без дальнейшей обработки.

В момент употребления — в тот самый момент, когда челюсти движутся, а язык чувствует вкус, — вы не ищете. Потому что запас уже был создан. Потому что поиск случился раньше. Потому что вы, сами того не замечая, подчинились великому культурному ограничению: «при употреблении не должно искать».

А теперь представьте обратное. Представьте — и содрогнитесь, ибо это состояние знакомо каждому, кто хоть раз задерживался на работе.

Вы приходите голодным. Открываете холодильник. Там пусто. Ни куска. Ни крошки. Только запах вчерашней еды, который дразнит и мучает.

Что вы делаете? Начинаете искать. Звоните в магазин — работает ли? Бежите туда, натягивая куртку на ходу. Стоите в очереди, переминаясь с ноги на ногу. Ищете, где есть хлеб, где молоко, где мясо — ибо даже в магазине, в этом храме изобилия, не все есть сразу.

В этот момент вы не употребляете. Вы ищете. И культурное ограничение нарушено. Не потому что вы плохой человек — мораль здесь ни при чем. Не потому что вы ленивы или расточительны. А потому что у вас нет запаса. И потому вы — в опасности. Голод не спрашивает дипломов.

Осознание этого риска — этой холодной, липкой мысли «а вдруг завтра холодильник будет пуст?» — заставляет вас делать запасы. Создавать такое состояние, при котором в момент употребления поиск не нужен. Вот почему вы покупаете две пачки масла, когда нужна одна. Вот почему у вас в морозилке лежит лишняя пельменная. Вы не жадны. Вы — культурны.

Пример второй. О лекарствах в домашней аптечке. Или о том, как головная боль не ждет, пока вы дойдете до аптеки.

У вас болит голова. Или поднялась температура — та самая, что ознобом пробирает до костей. Или вы порезали палец, и кровь течет, а боль стреляет в плечо.

Вы идете к аптечке. Открываете. Достаете таблетку, бинт, пластырь. Применяете.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Когда купили лекарства заранее — не в тот момент, когда голова уже раскалывалась, а в спокойный, мирный день, когда аптека была по пути. Когда положили их в аптечку — в то священное место, куда складывают на черный час. Когда проверили, что срок годности не истек — ибо просроченное лекарство есть не лекарство, а мусор.

В момент употребления — когда боль отступает или кровь останавливается — поиска нет. И вы, сами того не замечая, благодарите свое прошлое «я», которое потрудилось заранее.

А теперь представьте, что аптечка пуста. Пуста, как кошелек до зарплаты. У вас температура 39. В глазах двоится. Нужно лекарство — и нужно сейчас, ибо жар не шутит.

Что вы делаете? Ищете. Бежите в круглосуточную аптеку — если она вообще есть в вашем районе. В третью. В пятую. Тратите время, нервы, последние силы, которые еще не сожрала болезнь.

Вы не употребляете. Вы ищете. И риск — не найти, не успеть, умереть от того, что можно было вылечить за двадцать рублей, — становится реальным. Осязаемым. Почти видимым.

Осознание этого риска заставляет вас держать аптечку. Не потому что вы мнительный ипохондрик, который видит болезни на каждом шагу. А потому что вы культурный человек. Который понял — не умом даже, а тем древним, спинномозговым пониманием, которое глубже всякой теории, — что при употреблении не должно искать.

Пример третий. О запасе дров перед зимой. Или о том, как летнее терпение спасает от зимней смерти.

Представьте деревенский дом. Не тот, где газовое отопление и пластиковые окна, а настоящий, с печью, с тягой, с запахом дыма, который въедается в вещи навсегда.

Зима. Мороз — тот самый, от которого трескаются стволы деревьев, а пар изо рта превращается в лед. Вы просыпаетесь — в доме холодно, так холодно, что одеяло не спасает, а дыхание стелется белым облаком.

Вы идете к поленнице. Берете дрова. Топите печь.

Вы ищете? Нет. Дрова уже там. Вы заготовили их летом — в те длинные, светлые дни, когда работать не хотелось, а хотелось лежать в тени и пить квас. Напилили, накололи, сложили — каждое полено на свое место, чтобы не искать потом.

В момент употребления — когда печь разгорается, а тепло начинает растекаться по комнате — поиска нет. И это тепло, которое вы чувствуете кожей, есть награда за ваше культурное поведение.

А теперь представьте, что поленница пуста. Пуста, как амбиции усталого чиновника. Мороз. Снег — по колено, по пояс, по шею. Дров нет.

Что вы делаете? Идете в лес. Ищете сухостой — те самые мертвые деревья, которые можно пилить без угрызений совести. Пилите — в рукавицах, которые примерзли к рукам. Тащите на себе — по сугробам, падая, поднимаясь, снова падая. Мерзнете. Рискуете не успеть, замерзнуть там, в лесу, с пилой в руке, до того как замерзнете дома.

Вы не топите печь. Вы ищете. И культурное ограничение нарушено. И вы — в опасности. Настоящей, не метафорической опасности, которая называется «смерть от переохлаждения».

Осознание этого риска — «а вдруг зимой не будет дров?» — заставляет вас заготавливать их летом. Терпеть нужду в тепле (ибо летом тепло и без печки, и дрова лежат мертвым грузом, которым не хочется заниматься). Потеть. Ругаться. Набивать мозоли. Всё для того, чтобы в мороз — не искать.

Пример четвертый. О деньгах на черный день. Или о том, как суррогат подчиняется той же логике.

Этот пример — самый сложный. Ибо здесь запас — не товар, не дрова, не лекарства, а суррогат. Деньги. Те самые раскрашенные фантики, которые сами по себе не греют, не кормят, не лечат. Но логика — та же. Не похожая, не аналогичная, а именно та же. Ибо культурное ограничение не различает природу запаса. Оно различает только одно: есть запас — нет поиска. Нет запаса — есть поиск.

У вас есть «подушка безопасности». Накопления. Деньги на черный день. Те самые, которые вы откладывали понемногу — тысячу, пять тысяч, десять — когда казалось, что черный день никогда не наступит.

Случилось что-то — сломалась машина, заболел зуб, уволили с работы. Вы идете в банкомат, снимаете деньги, платите.

Вы ищете? Нет. Вы уже нашли. Когда работали, откладывали, копили. Когда отказывали себе в лишней чашке кофе, в новом платье, в том отпуске, который так хотелось. В момент употребления — когда машина починена, зуб вылечен, а вы не остались на улице — поиска нет.

А теперь представьте, что подушки безопасности нет. Ноль. Пусто. Сломалась машина — а денег нет. Зуб заболел — а денег нет. Уволили — а денег нет.

Что вы делаете? Ищете. Занимаете у друзей — ибо друзья, как известно, хороши до первого раза. Берете кредит — ибо кредит есть не что иное, как поиск денег у тех, у кого они есть, с обещанием вернуть больше. Бегаете по микрозаймам — этим легальным ростовщикам, которые сдирают шкуру с голодного. Продаете вещи — те самые, которые когда-то казались необходимыми, а теперь идут за бесценок.

Вы не чините машину. Вы не лечите зуб. Вы не живете. Вы ищете. И риск — не найти, остаться без машины, без работы, без всего, на улице, в той самой пропасти, где «не нашел» равно «погиб» (пусть и не сразу, пусть через месяц-другой, но погиб) — становится реальным. Осязаемым. Почти вкусовым.

Осознание этого риска — того самого, который экономисты называют «нерациональным», а бабушка — «страхом Божьим», — заставляет вас копить. Терпеть нужду сейчас — не купить лишнюю вещь, не съездить в отпуск, не купить тот самый телефон, который реклама назвала «вашим» — чтобы не искать в кризис.

Вот что такое культурное ограничение. Оно не приходит извне. Оно рождается внутри. Из страха. Из опыта. Из памяти тех, кто не нашел — и погиб. И передается — от бабушки к матери, от матери к вам — как единственное надежное наследство.

Почему это ограничение — культурное, а не биологическое

Ответ прост, как удар, и глубок, как могила.

Потому что биология не знает слова «потом».

Биология — эта древняя, жестокая, безжалостная госпожа — требует сейчас. Немедленно. эту секунду. Голоден — ешь. Холодно — грейся. Больно — лечись. Страшно — беги. Никаких отлагательств. Никаких «подожди до завтра». Никаких «я отложу на черный день».

Биология не знает будущего. Она знает только настоящее. Ибо для животного, которое не осознает риска, будущее не существует. Есть только этот миг — и следующий, которого может и не быть.

Культура говорит иное. Культура — это голос того, кто увидел смерть и ужаснулся. Культура шепчет, а иногда и кричит: «Потерпи. Сделай запас. Ограничь себя сейчас — чтобы потом, когда наступит час нужды, ты не искал, а брал готовое».